Меня зовут Юлиана, я в 9 «А», скоро ОГЭ. Боюсь, устаю, плачу, чувствую себя тупой. И знаешь, что самое странное? Я знаю про его тройки, знаю, что он не умный. Я не равняюсь на него совсем, но я всё равно пытаюсь быть умной, чтобы он у меня списывал, потому что, когда он списывает, он хотя бы смотрит на меня, хотя бы говорит: «Юлиана, дай списать!», хотя бы замечает, что я существую. Это глупо, я знаю, но это так. Он не умный, у него тройки, он не готовится, он просто просит списать у меня, потому что я учусь на 4–5, потому что я дам, и я даю каждый раз хотя бы потому, что он смотрит на меня, не на кого-то другого, а на меня, на Юлиану, которая сидит тихо, которая боится отвечать, которая плачет вечером. И на секунду мне кажется, что я важна, что я нужна, что я не просто девочка с задней парты, а та, у кого можно списать, та, кто знает, та, кто выручит. Это внимание — пусть такое, пусть через списывание, но внимание.
И я стараюсь быть умной не для себя, а для него: чтобы он списывал, чтобы замечал, чтобы говорил: «Спасибо, Юлиана», а потом отворачивался, и я оставалась одна со своей умностью, которая никому не нужна, кроме него, и то на пять минут. А ещё есть математичка. Она нас предупреждает каждый урок, каждый день говорит: «Ребята, в прошлом году десять человек не сдали математику. Десять! Они тоже думали, что всё успеют, они тоже сидели в телефонах, они тоже говорили…» Я слушаю, и внутри всё сжимается. А по русскому — восемь, а по физике — половина, а по обществу не сдал каждый третий. И я думаю: а если я буду в этом году? А если я не сдам? А если я тоже буду в этих десяти? Екатерина Валерьевна смотрит на нас строго и говорит: «Я не пугаю, я предупреждаю. Разница есть». Но разницы нет, потому что после её слов мне страшно, очень страшно, и я не могу думать ни о чём другом, только о том, что я не сдам. Вчера был урок алгебры. Екатерина Валерьевна опять про ОГЭ спрашивает: «Юлиана, ты готова?» Я говорю: «Не знаю». Она говорит: «А что ты знаешь?» Я говорю: «Я учу». Она говорит: «Плохо учишь, в прошлом году такие, как ты, не сдавали». Я смотрю в стол и чувствую, как слёзы подступают, но я держусь, потому что если заплачу, она скажет, что я слабая и что такие, как я, точно не сдадут. Потом говорит: «Юлиана, ты меня слушаешь?» Я говорю: «Да».
— «Тогда реши задачу у доски».
Я выхожу, беру мел, смотрю на задачу: шины, диаметр, радиус… И в голове голос Екатерины Валерьевны: «Десять человек не сдали. Десять!»
Я не смогла решить. Два! И потом весь день думаю: она права, я не сдам, я буду в этих десяти. Прихожу домой, сажусь за стол, открываю математику, и слёзы, потому что Екатерина Валерьевна сказала, что я не сдам.
Потому что он опять списал. Потому что я стараюсь быть умной ради него, а он даже не смотрит: просто берёт тетрадь, списывает, отдаёт, отворачивается. А я сижу и плачу от усталости, от страха, от того, что чувствую себя тупой, от того, что стараюсь ради кого-то, а этот кто-то даже не замечает. Мама заходит, видит, спрашивает: «Юлиана, ты чего?» Я говорю: «Мам, я устала. Екатерина Валерьевна опять пугала, он опять списал, я опять старалась, и опять ничего». Мама садится рядом, говорит: «Юлиана, послушай, Екатерина Валерьевна так говорит всем каждый год, это её метод. Но ты не все, ты — Юлиана, и ты сдашь». Я спрашиваю: «Откуда ты знаешь?» Она говорит: «Не знаю, но верю. А ты?» Я говорю: «Я не верю, я боюсь». Она говорит: «Бояться — нормально, но не сдаваться — важнее».
Я знаю, что это глупо. Я знаю, что он не умный, я знаю, что он просто пользуется, я знаю, что он не заметит, даже если я буду учиться на одни пятёрки, даже если решу все задачи мира. Но я всё равно стараюсь, потому что мне нужно внимание, хоть какое-то, хоть через списывание. И это самое больное: не ОГЭ, не Екатерина Валерьевна, а то, что я готова стараться ради кого-то, кто даже не смотрит, кто просто берёт и уходит, а я остаюсь со своей умностью, которая никому не нужна.
Фото из Интернета