Последние романтики

Примерное время на чтение: 192 минуты

Автор Михаил Полуэктов

             роман

                        ЧАСТЬ  ПЕРВАЯ

   КАМНИ:  IN  THE  BEGINNING.

 

Жуткий вестерн

  Над прерией завывал сухой колючий ветер. Редкая растительность в виде пожухлой травы гнулась к земле, вырывалась с корнями и уносилась прочь вместе с песчаной пылью.

 Над свежевырытой глубокой ямой стояли гангстеры, устало опираясь на заступы лопат и утирая липкий пот с коричневых от солнца лиц. Неподалёку в повозке лежал немалых размеров сундук с награбленными сокровищами. Бандиты утоляли жажду прохладным ромом.

 — Клад зароем здесь! – хрипло и мрачно отрезал одноглазый главарь. – А сверху положим мертвеца.

 — Это ещё зачем? – усмехнулся Шаткий Билл.

 — Он будет стеречь сокровища, пока мы не вернёмся сюда опять. Мне не улыбается мысль подарить всё это проходимцу! Здесь три года «весёлой» работы по облегчению дилижансов! Всё, не обсуждаем это!

 — Но ведь надо будет кого-то укокошить? – пропищал придурок по кличке Ушастый Том. – Какого-нибудь прохожего! Пиф-паф! Чик! Чик! Ха-ха-ха!

 — Нет, — оборвал его атаман. – Если это будет труп убитого несчастного, то он наоборот будет приводить сюда всех! И тогда сокровищ нам не видать, как своих ушей, клянусь громом, прах вас раздери! Это должен быть… кто-то из нас!

 — Но… Но как же так, шеф?! – возмутился искренне Людвиг. – Мы же здесь все свои, все друзья! Одна семья, можно сказать, и … Кого же мы убьём?

 — Мы бросим жребий! Кому выпадет крест, тот – покойник!

  При этих словах все негодяи почувствовали лёгкую дрожь и тошнотворную слабость под ложечкой. А шеф уже рвал кусочки бумаги по числу участников этой смертельной лотереи.

 — Вот… — он снял свою широкополую гнутую шляпу и, скинув туда бумажки, размешал их ладонью.

 — Тяните!

 Грабители, все бывалые ребята, но жуткие трусы, подходили, отвернувшись, и дрожащими руками с наколками вытаскивали свою судьбу.

 — Всё? – спросил шеф и взял последнюю оставшуюся бумажку себе.

 Гангстеры разворачивали. Кто с посветлевшими лицами и с облегчением, а кто уже оглядывался, пытаясь по выражению лица догадаться, кому же выпал крест.

 Бумажка выпала из жёлтых пальцев одного прощелыги по имени Люк.

 — Крест? – спросил улыбающийся шеф.

 — Крест, — побелевшими губами вымолвил обречённый. Шеф хладнокровно вынул пистолет и направил его на Люка, но увидев его лицо, почему – то опустил оружие.

 — Успеем. Свяжите его, чтобы не удрал.

 Бывшие приятели кинулись его связывать, хотя Люк почти и не сопротивлялся.

 — Но как же так, шеф? – вконец потерянным голосом возопил бедняга. – Как же так? Я ли не помогал вам? Я ли не был твоей правой рукой, шеф?! Билл? Том? Неужели вы меня убьёте?

 — Прости, Люк! Такова воля судьбы! Жребий, сам понимаешь…

 — Хватит кудахтать, давайте опускать сундук, — вскричал Джек.

 Несколько долгих минут бандиты, с трудом и кряхтя, опускали массивный сундук в яму, а шеф сидел и курил.

 — Готово!

 — Неровно поставили. Переделайте.

Опять минуты продолжительной работы.

 — Ну, теперь, пожалуй, ровно! Опускайте.

Сундук с грохотом падает вниз на бок, открывается крышка, и монеты сыплются на землю, ослепительно сияя на солнце.

 — Ослы! Кто так опускает! Вытаскивайте и собирайте, паршивые койоты!

 Шеф от расстройства даже выпалил из обоих своих пистолетов в небо и швырнул их, дымящихся, в яму.

 — Тяжёлый, гад! – загундели гангстеры. Наконец через полчаса всё было готово.

 — Ну, Люк, теперь твоя очередь отправляться туда. Может, у тебя есть последнее желание? Всё же мы были друзьями…

 Люк, блестя круглыми совиными глазами, преданно и с ужасом смотрел на надвигающуюся фигуру шефа.

 — Пощадите! Братцы! Шеф!

 — Нет, Люк.

 — Шеф! – облизывая пересохшие губы и нервно блестя глазами, вдруг перешёл на шёпот бедняга.

 — Шеф! Я знаю, где зарыты сокровища моего деда! Много! Много сокровищ! Меня нельзя… Я, только я знаю место…

 — Врёшь.

 — Погоди, а может и не врёт? Где твоё это место?

 — Я скажу, если пощадите.

 — Почему же ты до сих пор молчал?! Почему сам не вырыл?

 — Это далеко, на острове. У меня нет снаряжения.

 — Болтает. Кончайте его, ребята, да и дело с концом.

 — Погоди. Пусть будет связан. Если соврал, мы тебе такую жуткую, лютую…

 — Это истинная правда, шеф!

 Шеф помолчал, почесав в голове.

 — Н – да. Придётся бросить жребий ещё раз.

 — А может всё же пусть это будет кто-нибудь другой?

 — Нет и тысяча раз нет! – вскричал шеф. — Чёрный Джо прокололся на этом и его повесили сушиться на солнышке. С этим делом пора кончать! Хватит тянуть волынку.

 Бумажки опять свернули и сложили в шляпу.

 — Тяните.

 Удивлённые «джентльмены» переглянулись между собой. Шеф тоже развернул бумажку. Сначала он не поверил своим глазам, а потом растерянно – изумлённо оглядел своих подопечных, как бы спрашивая у них – что это?

 — Ну что, шеф? – спрашивает Джек.

 — Крест! Гром вас раздери! Крест!

 Все растерялись.

 — Значит, шеф, прощайтесь с жизнью, — мстительно сказал Люк. – Это судьба.

 — Но! – усмехнулся шеф, не теряя самообладания. – Как же вы, болваны, без меня будете? Я же ваша голова? Или вам дороже задница? Может ушастый Том станет вашим шефом? Да я буду хохотать над вашими рожами, с которыми вы как бараны пойдёте за Ушастым прямо на виселицу! Можете убить меня прямо сейчас, но и денежки свои потом вы будете видеть только во сне на каторге, в кандалах!

 Ушастый Том в продолжение этой пламенной речи пристыжено втягивал голову в плечи. Уши у него были и вправду велики. Шляпа держалась на них, как на подставках.

 В конец сбитые с толку бандиты смотрели то на шефа, то на Тома. Джек в раздумье чесал затылок дулом пистолета, который он держал в руках.

 — Нет, без шефа нельзя! – наконец вздохнул он, пряча пистолет в кобуру.

 — Что делать-то будем? – спросил Билл.

 — Может, всё – же укокошить кого-нибудь другого? – опять пропищал придурок Том.

 — Ладно, так и быть. Всем вроде жить хочется, — с нескрываемым облегчением вздохнул атаман.

 Они подкараулили какого-то всадника, скачущего по дороге, и набросились на него.

 — Что вам надо?! Деньги? Берите! Но оставьте мне жизнь! – вопил бедняга, когда его крепко держали сильные руки «молодцев», а Джек, поигрывая пистолетом, подходил к нему, смеясь:

 — Что? Жизнь? Ха-ха! Это как раз то, что нам от тебя надо!

 — Но как же так?! А – а – а!!!

 — Обыщите его прежде.

 В карманах жертвы было пусто. Лишь одна коробка папирос.

 — Ого! – округлились глаза у шефа.

 — Это — знаменитая марка! Отличный табак! Откуда у тебя?

 — Да у меня дома несколько ящиков этих папирос. Все будут ваши! – невозмутимо ответил хитрец.

 — Адрес!

 — Обманет, — мрачно заявил Герман.

 — Ладно. Свяжите его. Или лучше посадите вон в ту сараюшку. Да покрепче заприте его! С ним мы разберёмся позже.

 — Да гром вас раздери! Кто же у нас всё-таки будет охранять клад?!

 — Он.

 — Нет. Он поведёт нас к себе. Таких папирос я не видел лет уже пять. Настоящие гавайские!

 — Так что будем делать?

 — Самый последний жребий. Шеф пусть не тянет!

 Всё повторяется снова, и честь быть покойником на этот раз выпадает Герману. Но только Джек подносит к его виску револьвер, как сзади раздаётся крик «Хейя!», и в бандита вонзается стрела.

 — Краснокожие! – орёт Дилл и стреляет в первого попавшегося.

 Завязывается сражение с выстрелами, криками, побоями и ругательствами. Стрельба, проклятья, кому – то выбивают челюсть. Но индейцев мало, и гангстеры одерживают победу. Остатки индейского отряда спешно удирают прочь.

 — Ну, вот! То пусто, то густо, — ворчит шеф, утирая кровь из разбитого носа.

 — Что делать с раненными и трупами, шеф?

 — Добивайте, и всех – в яму! Пора смываться! Краснорожие скоро будут здесь!

 — Шеф! Вся охрана в яму не вмещается!

 — Оттащите их в овраг!

 — Ушастый ранен!

 — Прикончите и туда же!

 — Шеф, но я знаю, где клад! – пищит, шепелявя, Ушастый Том.

 — А ну тебя к лешему с твоим кладом. Пристрелите его кто-нибудь, а то в ушах звенит! Где этот, с папиросами?

 — Шеф, он сбежал!

 — Проклятье! Пропали мои папиросы!

 — Но как он сбежал?!

 Шеф не отвечал. Он с досады пнул стену маленькой избушки, где сидел пленник, и та с треском завалилась.

 — Ах, она ещё и складывается! – с усмешкой удивился Билл.

 — Интересно, кто это строил?

 — Такой же, наверно, болван, как и ты!

 — Уходим! Быстро, быстро…

 Кое – как присыпав яму землёй, гангстеры поспешно бросились прочь, как вдруг камень на могиле приподнялся и высунулась чья-то рожа.

 — А-а-а!!! – с диким криком попадали на землю бандюги. – Мертвец!!!

 — Нет! Апчхи!!! Я не мертвец, я живой! – послышался знакомый писк Ушастого Тома.

 — Дураки живучи, — глубокомысленно произнёс шеф. – Извини, мой мальчик, что я не добил тебя. Это наши недотёпы! Уж я бы не промахнулся!

 Он поднял пистолет.

 — Шеф, шеф, погодите! Я знаю, где клад!

 — Какой клад?!

 — Огро-омный… Клад! Шеф!

 — Откуда ты знаешь?

 — Мне это… мне Люк сказал!

 — Я ничего ему не говорил! – завизжал Люк.

 — Нам будет очень не хватать тебя, Том. Таких клоунов ещё поискать. Но среди краснокожих должно быть побольше своих! Прощай, Том! – сказал Джек и, отвернувшись, выстрелил. Яму снова присыпали.

 — По коням! – скомандовал шеф.

 — Надо догнать того, с сигаретами! Он всё видел и слишком много знает! Он не мог далеко уйти.

 — В погоню! – закричали «джентльмены» и пришпорили коней.

 — Стойте! Шеф! Ше-е-еф! – снова послышался вдогонку им противный писк. Шеф оглянулся и увидел Ушастого Тома. Грязного, размахивающего шляпой.

 — Он жив! – шеф круто развернул лошадь. – Джек, ты опять промахнулся?! Косорукий болван! Его надо убрать…

 — Шеф! А я всё-таки знаю, где клад! – крикнул пискляво Том, но гангстеры ответили ему целой канонадой пальбы.

 — Кажись, готов! – заявил Дилл.

 — Земля ему пухом! Долго мучился, бедняга!

 — Ладно, шут с ним! Ну, что вы там копаетесь, идиоты?!

 — Вперёд! В погоню!

 Бандиты снова пустились вскачь, но по дороге им навстречу уже бежал чумазый оборванный человек, размахивая руками.

 — Тпрру-у! – осадил лошадь шеф, — это что за привидение?!

 — Шеф! Ше – еф! А я всё – таки знаю, где клад! Знаю, знаю, шеф!

 — Мне плохо, — позеленел главарь.

 — Так где же он, гром тебя разрази?! – завопил Дилл.

 — Он там, в нашей яме, в сундуке, Дилл! Я сам видел! Мно-ого денег! Шеф!

 Но шеф уже медленно съехал с лошади с побледневшим лицом.

 Пока разбойники выясняли, кто жив, а кто мёртв и где клад, из-за кустов, которые росли рядом с засыпанной ямой, вышел гладко выбритый мужчина с лопатой, покуривая гавайскую папиросу, и стал неторопливо разгребать свежую землю. Его работа, спокойная и размеренная, плавно текла своим чередом, в то время, когда «джентльмены», хлопая ушами, скакали в Техас, наивно мечтая вернуться к заветным денежкам через долгих три года.

 И вот, наконец, лопата мужика с гавайской папиросой ткнулась во что-то твёрдое. Клад!..

 … — Какой ещё клад?! Очнись!

 Витёк тряхнул головой и, наконец, проснулся. Над ним склонилась сестра Лариска.

 — Или ты встаёшь, или я больше тебя будить не собираюсь! Мне некогда, я уже опаздываю на работу!

 — А! Да, да, конечно…

 Виктор сел на диване и глаза его постепенно съехались в нормальное положение. Он всё вспомнил и схватился за голову. Спать хотелось неимоверно. Вчера он лёг очень поздно, часа, наверное, в три. Уж очень был захватывающим этот вестерн с гангстерами и индейцами, невозможно было оторваться.

 Даже ночью Витьке снилась всякая ерунда на ту же тему. А теперь надо было каким-то фантастическим усилием воли заставить себя проснуться, встать и потащиться на занятия.

 — Витя! А ты что, в школу сегодня не собираешься, что ли? – нервно закричала из кухни бабушка.

 — Собираюсь я, собираюсь, — пробурчал хрипло Витя, немного посидел, подумал, потом рухнул на подушку опять. И мгновенно уснул.

  Очнулся он от хорошего шлепка.

 — Ты будешь вставать, сволота такая?! Это что такое?! Я тебя живо к отцу с матерью отправлю, пусть они занимаются твоим воспитанием! Совсем разболтался, я прям не знаю!

 Бабушка была вне себя. В руках она держала в качестве орудия воспитания грязное полотенце.

 — Да иду я, иду! – вспылил Витёк и, громко ворча, отправился в ванную, — придумают же! Давно май, почти лето – и какие-то уроки ещё! На фиг они нужны!

 Весеннее светлое утро озаряло пробуждающийся город, когда Витёк нехотя брёл, перекинув на плечо ремень сумки, на автобусную остановку. А народ, спеша и толкаясь, ломился в автобусы.

 Утро было свежим и весёлым, молодая листва на деревьях уже тронула, словно кистью художника, серые голые ветви. И всё это совсем не гармонировало с озабоченным ритмом рабочего дня.

 Оставив безуспешные попытки впихнуться в набитый транспорт, Витёк обречённо вздохнул и присел на лавку. На его электронных часах было уже восемь. Он опять и снова опоздал.

 Представив, как он с дурацким видом, уже в который раз, виновато вваливается в класс и, запинаясь, оправдывается, Витя сразу же передумал куда-либо ехать и отправился в неспешную прогулку.

 Утренние дворы были пустынны, и там было прохладно. Кричали какие-то совсем уже летние птахи. Солнце искрилось в лужах вчерашнего дождя. Хотелось спать, и Виктор вернулся домой.

 — В чём дело? Почему так рано? Опять не пошёл?! – взвилась бабушка.

 — Мне сказали, что занятия уже всё… тю-тю… кончились.

 — Брешешь ведь!

 — Да ни в жизь! Есть чего-нибудь поесть?

 — Садись, там борщ готов. Но если ты только мне соврал! Если ты…

 Витя позавтракал и сел в зале на диван перед телеком. Шла передача «120 минут». Как раз закончились новости, и уже показывали бодрый клип молоденькой и симпатичной певички — Кайли Миноуг, которая, распевая бодрую, очень утреннюю песенку, прыгала по своей шикарной квартире, то купаясь в ванне и разбрызгивая пену, то переодеваясь и смотрясь в зеркало, то валяясь с портретом парня на кровати.

 Припев был один: «I should be so lucky in love». Потом, в другом клипе, на сцену выскочила юная, тёмноволосая круглолицая девушка в короткой юбке, в костюме с блёстками и начала отплясывать. Появилась надпись: «Наташа Королёва, 16 лет, Киев».

 Песня была тоже утренняя: «Жёлтые тюльпаны – вестники разлуки цвета запоздалой утренней звезды, утренней звезды…». Девица немного неуклюже, но всё же бодро размахивала руками и микрофоном. Под конец она получила от кого-то букет этих самых жёлтых тюльпанов и успокоилась.

 Вскоре, когда песня кончилась, после ни к чему не обязывающей болтовни ведущих появился ещё один клип новомодной группы, экзотик – поп-дуэта — «Кар — мэн». На фоне британского флага двое, ну о-очень крутых, парней во всём кожаном выделывали что-то похожее на брейк и распевали довольно мелодичную песню: «Лондон, гуд бай! Лондон, прощай, пора домой!». Выскочили на сцену ещё две девушки из «подтанцовки» и закрутились вокруг парней, потом начали танцевать английские полицейские в смешных касках.

 Мелодия Витьку понравилась, хотя такой музыкой он не увлекался. Но вот, наконец, появилось то, чего так ждал Витька: этот клип очень часто в последнее время крутили по «120 минут». Старые, но ещё молодые музыканты и гитаристы, пританцовывая вокруг одного висящего микрофона, пели по очереди и вместе – в припеве. Появилась надпись: «Странствующие Уилбери», «Handle with care».

 Похудевший Джордж Харрисон, Рой Орбисон в тёмных очках, Боб Дилан с лицом американского бродяги, Джефф Линн, завитый, как пудель, Том Петти в ковбойском котелке — все с гитарами. Периодически появлялись их детские забавные фотографии. Больше всего Витю умиляло фото юного Харрисона с гитарой. Супер-группа, состоящая из звёзд, изображала простых, неизвестных, путешествующих в фургоне музыкантов.

 Волшебная мелодия, вполне в духе шестидесятых годов, плыла и струилась, нежно плакала гитара Джорджа, пиликала губная гармошка Дилана. Витька был счастлив снова увидеть этот клип. К сожалению, такой кассеты он пока достать не мог, и в студии звукозаписи её нигде не было. Приходилось караулить утром.

 Музыка совсем убаюкала Виктора. Клип кончился, парень начал клевать носом, потом встал и пошел досыпать дальше.

 Ровно в полдень в дверь их частного дома мелодично позвонили. Это заявился Витин приятель Эльнар.

 — Послушай, Эльнар, вы что, правда сегодня не учились? – спросила, подозрительно глядя ему в глаза, бабушка.

 — Правда! – хитро улыбнулся парень азиатской внешности, насмешливо посмотрев на сонную рожу Витька, который делал ему знаки за спиной бабушки.

 — Правда же, Витёк? Хи-хи-хи!

 — Правда, правда, заходи, не мелькай в проходе! – пробурчал Витя.

 Эльнар разулся и прошёл в Витькину комнату. Весь его вид говорил о том, что он выспался, бодр, уже успел везде побывать и всё повидать, не то, что некоторые.

 Комната «некоторых» выглядела оригинально. Плакаты Цоя и Бутусова, Кинчева и Леннона. Над диваном висел ночник, спаренный с кассетным магнитофоном. Постель была не убрана.

 И вообще, всё здесь – старенькая гитара, мятые джинсы на стуле, в которые был укутан чёрный микрофон МД-382 для пения и записи, целая куча разбросанных на столе кассет вперемешку с книгами и учебниками – всё говорило о хаосе, который царил в голове у хозяина.

 Хозяин, сонно потягиваясь, предложил Эльнарчику присесть.

 — Благодарю, — кивнул тот и уселся на стул.

 — Ну, что, — начал приятель свою речь издалека, — опять прогуливаем?

 — Не опять, а снова. Ты ближе к делу давай, не тяни! Что там, в школе? Ругала меня Галинушка наша?

 — Да мне-то всё равно. Короче, решай сам. Занятия кончились, и если ты хочешь, чтобы тебя допустили до экзаменов, ты должен аттестоваться по математике и физ – ре.

 — Да, — погрустнел сразу Витёк, — на физкультуру я почти не ходил в этой четверти. А математика… сам знаешь – не моё.

 — А моё, что ли? Но я же аттестован! Короче, завтра приходи да сдавай. Это для твоей же пользы. Не маленький.

— Это когда это? – уточнил, наморщив лоб, Витёк.

— Часов в девять. «Боярский» всех собирает у стадиона «Восток».

 — Что будем делать?

 — Бегать. Прыгать. Подтягиваться. Хи-хи-хи…

 Эльнар засмеялся своим неподражаемым смехом. Ему было весело представить всех этих дурачков, сдающих нормы ГТО вроде метания теннисного мяча, прыгания в песочницу и бега на короткие и длинные дистанции, а также – демонстрация «сосисок», то бишь подтягивание на перекладине.

 Витёк вздохнул.

 — Эх! Ну, что ж! С Богом, как говорится.

 — Удачи! Хи-хи-хи!

 — Да брось ты так глупо ржать! – разозлился Витя.

 — А я чё? Я вообще здесь не причём. Сказать честно – твоё дело. Был дураком – так поумней. Я ведь весь год и всю четверть прилежно учился, не то, что некоторые. Ладно. Честно – удачи. Не ссы – сдашь всё. «Боярский» добрый. А математику… ну, к девчонкам обратись, к Наташке Скляровой, отличнице нашей. Она в тебя давно втюрилась. Не откажет. Хи-хи-хи…

 — Ладно. Спасибо за поддержку.

 Они хлопнули по рукам. Эльнар встал, собираясь домой.

 — Кассету у тебя, что ли, взять послушать? Вон сколько их у тебя… валяется. У меня-то всего десять, да и те – отцовы.

 — А что я тебе могу предложить? – искренне удивился Витёк, заглядывая в коробку из — под обуви, заполненную кассетами.

 — Давай, я сам выберу.

 Эльнар взял коробку и начал её изучать. Какие-то малознакомые и скучные названия: «Алиса», «ДДТ», «Наутилус Помпилиус», Элвис Пресли.

 — Да… Цой, Цой, Цой, Битлз, Битлз, Битлз, — прочитал Эльнарчик насмешливо, — Витёк, я знал, что ты слушаешь эту занудятину и старьё, но зачем тебе этого так много?!

 — А сколько нужно? – презрительно спросил Витя, помрачнев.

 — Ну, кассета, ну, две. Да ты что, солить их, что ли, надумал? Битлз. Хм. Битлз! А что они поют?

 В глазах Эльнара было непонимание и удивление.

 — А что бы ты хотел? – ответил вопросом на вопрос Витёк.

 — Ну, попсу какую-нибудь. У тебя есть «Кар – мэн»? Нет? А «Фристайл»? Дурак! Все сейчас это слушают, а ты отстал от моды. Запущенный ты случай!

 Эльнар ещё поворошил кассеты, как-то брезгливо их отодвинул и воззрился на Витька, шевельнув своими густыми, как у Брежнева, бровями. Внезапно его снова одолел смех.

 — Хи-хи-хи!

 — Да перестань ты ржать! Ну, что?

 — Ну, хотя бы Олег Газманов есть у тебя? Был же! Я как-то видел кассету. «Свежий ветер мои крылья поднял…». Ну, давай его, что ли?

 — Да стёр я её. Нафига она мне нужна, такая запись?

 Витёк махнул рукой и отвернулся.

 — Дурак. Дал бы мне переписать. Да ну тебя, в самом деле! Что ты за человек, Витёк? Всё это, что тут – такое сейчас не слушают! Да тебя просто засмеют! Впрочем… как знаешь.

 Эльнар поднялся.

 — «Любэ» есть, — внезапно вспомнил Витька.

 — О! Давай! – оживился приятель.

 Разыскав нужную кассету, Витя включил её в магнитофон. Заиграл бодрый поп-рок:

         Чем слоняться по округе – руки в брюки,

         Развивай культуру тела, тело – в дело!

         Штангою качайся, в прорубе купайся!

         Позавидуют фигуре все подруги –

         Юная спортсменка – Дуся – суперменка!

         Ты – агрегат, Дуся, ты, Дуся – агрегат,

         Ты – агрегат, Дуся, на сто киловатт.

         Давай, давай, Дуся, эх, Дуся, прибавляй!

         Давай, давай, Дуся, эх, Дуся, выжимай!

 Эльнарчик выключил магнитофон, схватил кассету из открывшегося отсека, улыбнулся хитро, спрятал её во внутренний карман, потом пожал руку приятелю и ушёл прочь по своим делам с чувством предубеждения и некоторого осуждения.

Реабилитация доброго аттестата

 

 «Боярский», высокий, худой и усатый физрук, очень похожий на известного артиста, игравшего мушкетёра, правда, в отличие от того — всегда флегматичный и хмурый, долго и пристально изучал парня, который подошёл к нему с нахальной просьбой аттестовать его.

 «Боярский» был как всегда — в потёртой, с пузырями на коленях, форме, со свистком на верёвочке, с журналом в руках.

 — Скривцов? – наконец вымолвил он, как всегда исказив презрительно фамилию, как он любил делать, если человек ему не нравился, вспомнив наконец этого ученика и поморщившись.

 — Да, Виктор Владимирович, это я.

 — Чего тебе надо?

 — Аттестовать. Я готов, это… бегать, прыгать, подтягиваться.

 — Похвально, — «Боярский» смерил Витьку задумчивым взглядом и вдруг разозлился:

 — Какого лешего?! У тебя никогда не было формы! На моих уроках ты практически не появлялся!

 — Но я готов…

 — Готов! Блин… к труду и обороне! Прогуливают весь год, бездельничают, на занятия не ходят, и вдруг – на тебе пожалуйста! «Готов!». Нет! Всё! Не аттестован.

 Витёк обиженно отошёл в сторонку и уже раздумывал уйти. Меж тем ученички, лентяи и двоечники, всё приходили, стягивались в кучу. Здоровались между собой, бубнили тенорками, смеялись. Опасливо поглядывали на физрука.

 «Боярский» всем им высказал своё высокое спортивное презрение, но в заключении – пожалел и, дунув в свисток, скомандовал:

 — За мной, сосиски.

 Вскоре Витя обнаружил себя бегающим, прыгающим и подтягивающимся. Впрочем, в отличие от обычных уроков, всем было плевать на его, в общем — то, не завидные результаты, и Витя думал только об одном, пробегая кросс три круга вокруг стадиона: вот двор его детства, окружённый домами и зелёными деревьями. Весенними деревьями! И всё остальное – глупость и ерунда. Он всё это отбегает и вернётся восвояси. Свобода! Свобода манила его в свои зелёные объятия!

 А второе дыхание так и не приходило. Последний круг Витёк пробежал кое-как. «Боярский» что-то отметил в своём журнале после фамилии каждого – а здесь была куча ребят из параллельных классов, почти не знакомых Виктору – и отпустил всех восвояси.

 Витёк прошёл по бульвару Гагарина, щёлкая башмаками по жёлтой шелухе от тополиных почек и «серёжкам», и вступил в прохладные апартаменты родной седьмой школы.

 Он поднялся по знакомой ещё с щегловских времён лестнице наверх и очутился в кабинете математики. Здесь было много различных учеников и учениц. Каждый пришёл по своим проблемам, и они все осаждали учительницу, которая не успевала отмахиваться от них.

 — Тихо! Дайте сосредоточиться! Галдите, как вороны! Что вы, в самом деле?!

 Витёк отметился в очереди сдающих и, ни на что не надеясь, уселся на последней парте у окна.

 Всё уже здесь было не так. Всё было гораздо проще и свободней, чем зимой на уроках, когда он тут маялся, глядя на заиндевевшие стволы тополей и клёнов за окном и записывая в тетрадь тему урока.

 Теперь май командовал здесь. Май звал за собой. Май словно с усмешкой вопрошал каждого ученика: «А ты — какие планы имеешь на лето? Занятия ведь уже кончились!».

 И одет был Витя уже не в форму, а по – простому, по-уличному. Какой он уже ученик? Всё-таки он любил это волнительное ощущение конца занятий и неумолимое наступление каникул. Но теперь было всё по – другому. Он покидал родную школу навсегда. Покидал, не желая больше постигать все премудрости десятого и одиннадцатого классов.

 Да, школьные дни кончались. Давно растаял надоевший до озверения снег, выросла трава и зацвели сады. Настало то короткое, но золотое время, когда во всех концах города пахнет мёдом, и от этого слегка кружится голова, словно от какого-то непонятного чувства, близкого к любви. Или это было ожидание любви?

 Витёк сидел, как и прочие «дети», в душном классе, в котором от духоты не спасали даже открытые окна. А внизу в палисаднике цвели белым и розовым цветом рябины, яблони, и благоухали чем-то фантастическим, чему тщетно пытаются подражать все на свете парфюмерные фирмы.

 Даже учительница математики, Валентина Петровна, которая изо всех сил делала вид, что это обычный рутинный день, и она уже заметно расслабилась. Да и каждый здесь тайком мечтал о своём: кто — о каникулах, кто — о пятёрке за год, кто — об обеде.

 А Виктор почему-то начал фантазировать на тему — как поехать шумной семейной компанией на своих машинах, с палатками, поближе к тёплому морю. Палатки и тёплое море! Это сейчас казалось ему верхом блаженства. Загорелые стройные девушки в купальниках, крепкие смеющиеся парни плескаются в набежавшей морской волне. Старики режутся в холодке в домино, пьют самогон и травят анекдоты. Легковые «тачки» отдыхают под деревьями с открытыми дверцами, и оттуда льётся, гремит зажигательный рок-н-ролл!

 — Скворцов! Иди сюда, к доске! Проснулся, дорогой? – насмешливая математичка указывала на доску. Витёк вздрогнул, встал и прошествовал, куда звали.

 — Во-первых, застегни рубаху, обормот! Ты в школе, а не на пляже, — иронично, но строго сделала замечание Валентина Петровна, — а во-вторых,  ну-ка, напомни-ка нам, что же мы проходили перед каникулами? А, Витя? Ну, вспомни!

 Витёк стоял у доски, переминаясь с ноги на ногу под насмешливыми взглядами невольных очевидцев.

 — Ну?

 — Не помню. Кажется что-то про многочлен.

 Все разом засмеялись.

 — Вредна, однако, для тебя жара. Ну, что ж, садись. Два за год тебе обеспечено! Бездельник! Кем же ты станешь потом? Ты думал об этом на досуге?

 — Валентина Петровна! Извините, я пошутил. Можно письменно что-нибудь решить? Голова болит, знаете ли. Я готов решать, но отвечать не могу.

 — Ох, горюшко моё! Таким способным учеником был, одни пятёрки хватал! А теперь? Что же с тобой сейчас?

 — Витька, да ты же вундеркинд! – воскликнула со смехом его одноклассница Наташа Склярова, — ты же можешь! Докажи всем и себе тоже! Ты чего расслабился? Парень ты или не парень?

 — Ладно! – Валентина Петровна обречённо махнула рукой, — вот тебе наша прошлая контрольная. Решай. Потом подойдёшь.

 Математичка, казалось, сразу потеряла всякий интерес к бывшему ученику и переключилась на девчонок, настойчиво липнувших к ней.

 Витёк взял тетрадный листок с написанными на нём заданиями и вернулся на место, к окну. Кошмар! Он и на уроках ломал голову над этими логарифмами, а тут опять они!

 Посидев минут двадцать и прикинув так и сяк, он с тоской посмотрел в окно. Даже на досуге, дома, обложившись справочниками по математике, и с помощью дорогой сестры Лариски он бы не смог это одолеть!    

 В тяжких раздумьях Витёк встал и прошёлся по рядам. Подошёл к однокласснице Наташке – умной девочке в очках – и попросил консультации.

 — Витя! Пошёл нафиг! Как гулял, так и решай теперь! Ни хрена ты не можешь! – отшила мигом его Наташина подружка Инна и замахала руками: — Иди, иди! И ты, Наташка, не вздумай!

 «Тьфу!» — мысленно выругался Витёк и побрёл к доске. Мел! Всё тот же мел, что и в первом классе. Руки от него были белыми, лоб потел, а в спину насмешливо и с любопытством смотрел класс. Так было очень часто все восемь лет.

 Скворцов в тоске пролистал кипу чьих — то тетрадей, лежащих тут же, у доски. И вдруг мелькнуло что – то знакомое. Да это же… Это же решение всех проблем! Та самая контрольная!

 Витёк опасливо оглянулся. Никто на него не смотрел. Все были заняты своими делами. Валентинушку окружала толпа девиц.

 Витёк хапнул стопку тетрадей и помчался на заднюю парту. О, удача! Эта была его, та самая, уже решённая на пять, контрольная! Виктор как в сказке легко и быстро всё перекатал в свою тетрадь и сдал однокласснице, проверявшей работы других двоечников.

 — Ты что, Витька? Уже решил?!

 Склярова искренне удивилась. Витёк с обиженным видом протянул ей «свою» работу. Наталья не спеша пробежала глазами все решения. Лицо её просветлело. Она громко, во – всеуслышание, заявила:

 — Валентина Петровна! Скворцов – пять!

 Училка оторвалась от журнала, отупело поморгала.

 — Что, что? Скворцов – пя-а-ь?! Не может быть. Ну-ка, неси сюда!

 Наташка, гордо улыбаясь, поднесла любимой учительнице Витькину тетрадь. Та растерянно напялила очки, долго изучала его писанину взглядом, полным предубеждения, потом, вздохнув, пожала плечами.

 — Это – феномен. Да, Витя, ты у нас – феномен!

 Она со вздохом исправила годовую оценку «два» на «три», и таким образом «феномен» был допущен к зкзаменам.

 Витёк, пошатываясь, не веря ушам и глазам, пятился к двери.

 — Я свободен?

 — Да, Витечка, иди. Молодец!

 — Я горжусь тобой! – подбежала Наташка, пожав его ладонь своей холодной ладошкой, замаранной чернилами от красной пасты, — ведь можешь же, когда хочешь!

 Они улыбнулись застенчиво друг другу, и Виктор, словно в трансе, вышел в огромном облегчении из здания родной школы и направился к остановке трамвая. Некоторое время он не думал совсем ни о чём, почти не замечая, куда идёт.

Цыганка с картами, дорога дальняя

 

 Трамвай, завывая, вёз пассажиров по своему привычному ежедневному маршруту. Мелькали за окном знакомые кварталы, магазины, улицы. Витёк Скворцов восседал на отдельном кресле, прижатый пассажирами, и ему в его болоньевой куртке было очень жарко. Солнце полыхало во всю. День был и впрямь летний.

 Витя решил скатать в далёкий ЦУМ, посмотреть новые пластинки. Да и просто пошляться по универмагу — поглазеть на витрины, на новые товары было делом увлекательным.

 Люди, словно предугадав погоду, оделись попроще и полегче, и только Скворцов парился в свитере и своей куртке, проклиная свою незадачливость по экипировке.

 По тротуарам шествовали модно одетые парни, кругом было столько красивых молодых девушек в коротеньких юбках и лёгких блузах, что всё это напоминало парад мод.

 В прохладном и просторном ЦУМе Витёк не спеша обошёл ряды витрин, равнодушным взглядом окинув ковры, вазы, сувениры, и с жадностью «забурился» в отдел пластинок.

 Здесь было что посмотреть. На стеллажах стояли стопками новые диски в конвертах. В одной стороне – классика и народные песни, а в другой – эстрада, и – совсем маленький уголок – рок-музыка.

 Сразу бросился в глаза диск Пола Маккартни «Цветы в грязи», красный, с рисунком множества полевых цветов, которые до боли напомнили Вите дачные: медуницы, розовые ромашки, фиалки. Они были растрёпанные и увядшие в брошенном наземь букете.

 Недолго раздумывая, Витя достал заветную трёшку, которую дала ему бабушка на обед, добавил мятый рубль и купил пластинку, уложив её в пакет, который носил с собой в кармане.

 Лежала здесь и жёлтая пластинка «Ленинградский рок-клуб», но денег уже не было. Витёк двинулся в отдел радиоаппаратуры и с завистью поглядел на новенькие стереомагнитофоны. У Скворцова был монофонический.

 В отделе музыкальных инструментов лежали аккордеоны по заоблачным ценам, флейты и даже скрипки. Были здесь и дивно полированные пианино за ограждением, блестя своими ослепительно белыми клавишами, словно вставными зубами.

 Но поразило Витю другое. На витрине за стеклом лежали новенькие, светлой окраски, сравнительно недорогие гитары – «Ленинградки» фабрики Луначарского. Они были двух видов – двенадцати и шестиструнные. Шестиструнные были намного дешевле.

 Старая, ещё дедовская, семиструнная гитара, переделанная сестрой в «шестиструнку», уже резала пальцы и слух, почти не строила по ладам и вообще — была вне критики.

 Семьдесят два рубля! О, йес! Витёк, словно током поражённый, вдруг понял – или гитара, или день, а может – и месяц будет испорчен. Тем более, что дома, в копилке — лежали честно накопленные им восемьдесят с небольшим рублей.

 Виктор Скворцов бросился к трамваю и не заметил, как очутился дома. Взломал копилку, переоделся почти «по-летнему» и ринулся опять в ЦУМ. Нетерпение жгло его. Ещё бы! Поскорее бы ощутить в своих руках новую (первую) свою гитару, пробежаться пальцами по её струнам, сочинить новую песню!

 И вот он, словно в ватном сне, перед продавщицей.

 — Гитару? Пожалуйста! Вам — какую?

 Витёк ткнул в одну из отделанных под ценные породы дерева гитар.

 — Идите в кассу, потом – сюда с чеком.

 Парень побрёл к кассе платить.

 — Пять процентов комиссионных, — безапелляционно заявила кассирша.

 — Что, что? – не понял Виктор.

 — У вас не хватает четырёх рублей, что-что, — передразнила грубоватая тётка, пощёлкав по клавишам калькулятора, — вы будете это доплачивать?

Витёк обыскал все карманы, но денег не хватало. Ах, какой он идиот! Взял ровно семьдесят два рубля и ни копейкой больше!

 Чертыхаясь, он вышел на улицу. Oh, Shit! Цель была так близка и уплыла из рук в один момент! Не хватало злополучных и треклятых четыре рубля!

 В отчаянии Витёк двинулся пешком к другой бабушке, по отцовской линии, живущей на Пролетарской улице. Кое-как он выпросил у неё пять рублей на кино, которое он, дескать, пошёл смотреть с классом. Витя не был махровым вруном, но иногда, в отчаянных ситуациях, мог и присочинить, для дела, а в основном, был чересчур искренним.

 Искусство требует жертв. Витёк скорее погрузился в автобус и направился к ЦУМу. Но уже перед входом он одёрнул себя. «Зачем так суетиться? Надо всё делать спокойно. Гитара ведь никуда не убежит и всё равно будет нашей!», — решил он и не спеша купил себе мороженого. Сел на лавочку и погрузился в поглощение белой, прохладной и аппетитной массы.

 — Здравствуй, рома! А ты что здесь сидишь — такой потерянный и грустный? – раздался внезапно за его спиной чей-то гортанный голос. Витя обернулся и ошалело воззрился на пёстро одетую чернявую цыганку, хитро поглядывающую на него.

 — Такой симпа-а-атичный хлопец и — такой грустный! Ну-ка, брось хмуриться!

 — Да я и не хмурюсь! – улыбнулся Витька.

 — Ну и молодец! Хочешь, я тебе погадаю?

 Что-то нехорошее зашевелилось в душе у Скворцова, ещё бабушка Маруся с детства всегда его предупреждала насчёт цыганок, какие они коварные, хотя сама была немного цыганкой, по отцу. Витя стал отнекиваться:

 — Нет, не надо, спасибо.

 Он попытался было встать и уйти, но молодая цыганка уже сидела рядом с ним на лавочке и держала его руку в своей. От неё пахло чем-то природным, не сказать, что неприятным, но очень терпким и вызывающим волнение. Витя смутился.

 — У меня нет денег.

 — А я тебе так погадаю!

 — Ну, что ж, гадайте. Даже интересно, что вы там мне нагадаете! – усмехнулся Виктор.

 Цыганка хитро блеснула глазами и устремила свой взгляд в его ладонь.

 — О-о, милай! Хорошие перемены вижу в твоей жизни. Вот твои сомненья, вот твой интерес – на тебе висит. На гитаре играешь, значит. Очень хорошо! Ну, ты прям цыган, сынок!

 Витёк вздрогнул и снова насторожился. Наверняка, думал он, видела, лиса, как я покупал эту несчастную гитару!

 — Я не играю на гитаре. Только на балалайке! – соврал он.

 — Ой, не лги! Вижу, всё вижу! Вот – твоя любовь. Ни к кому любовь, а просто так.

 — Это как же бывает? – удивился Витя.

 — А тебе видней, милый! А встретишь ты друга, носатого такого. Родная кровь, но и не родная как бы. Это будет такой хороший друг. И встретишь ты его там, где будешь учиться.

 — Хм, интересно. Носатый, говорите?

 — Носатый. А вот и другой друг – усатый. А вот и третий – очкастый!

 — Ха-ха-ха! – нервно рассмеялся Витёк. – Вы шутите, тётка?

 — Всю правду тебе говорю!

 — А зачем мне все эти друзья? Мало что  ли таких по жизни?

 — Очень даже зачем. Очень даже зачем, сынок! Наделаете вы вместе много шуму.

 — Это как наделаем?

 — Как? Да вот гитарами и наделаете шуму. И все о вас узнают.

 — Смешно.

 — Смейся, смейся, сынок, а я тебе правду-матку режу! Вот, девушку твою вижу. Любимую девушку. И она беременна. Твоим дитём. Тёмненькую. Нет, рыженькую. Или тёмненькую? Тьфу ты! Или это другая, или она перекрасилась… Да ты — игрец! Определись! Два дитя сразу — от разных. Или это — одна?

 — Да что вы говорите такое! – смутился снова Витька.

 — Что вижу, то и говорю. А ты сидишь пред ней на коленях и что-то говоришь, говоришь, а она смеётся. Нет, одна всё время. Светленькая.

 — Ловко вы! И светлая, и рыжая, и тёмная. Не ошибёшься потом! Всем так гадаете?

 — Говорю тебе – светленькая такая, весёлая. Врачом будет.

 — И где я её встречу, девушку эту?

 — А там, где будешь учиться, сынок! И звать её будут… то ли Оля, то ли Олеся.

 — А где же я буду учиться?

 — Это тебе виднее. Выучишься, а по профессии потом работать будешь мало. Вот друг твой носатый, вижу, идёт впереди вас с любушкой твоей, руки расставил и говорит: «А что, меня-то бросили?».

 Витёк нервно посмеялся. Ему хотелось уже поскорее уйти от этой навязчивой цыганки, и он заявил:

 — Ну, ладно, тётка! Пора мне идти. Спасибо за тёплые слова!

 — Спасибо своей соседке скажешь, а я тебя просто поцелую.

 Она обхватила его руками и поцеловала в щёку, не успел Витёк и опомниться.

 — Прощай, хлопец, — цыганка грустно посмотрела ему в глаза, и Витьку почему-то показалось, что она не лжёт.

 — Постойте, я вам хоть мелочи дам! – сказал он и полез в карман, но как назло денег ему не попалось.

 — Прощай, прощай, — крикнула уже где-то вдали цыганка, затерявшись в толпе прохожих.

 Витя посидел ещё немного и посмеялся: «Носатый, усатый… кто там еще? Очкастый! Как ловко они дурят людей!».

 Он бросил пустой картонный стаканчик из-под мороженого в чугунную серебристую урну и двинулся в ЦУМ.

Опять та же тётка, уже довольно подуставшая и какая-то посеревшая, сидела за кассой.

 — Гитара?

 — Да.

 — Семьдесят шесть!

 — Сейчас…

 Витёк залез в заветный внутренний карман и ничего там не смог обнаружить.

 — Да что за…!

 — Вы будете платить, молодой человек? Что вы мне голову морочите мне уже второй раз за сегодня?! У меня  очередь!

— Извините…

 Витёк отошёл прочь и стал тщательно изучать содержимое своих карманов. Вскоре он похолодел от ужаса. Денег не было ни копейки! Цыганка! Вот сука! Какой же он дурак! Развесил уши, фраер, так, по-детски, лопухнуться!!! «Носатый, полосатый!».

 В страшном раздражении и тоске Виктор очутился на узкой улочке имени Горького. Горько было на душе его.

 Виктор и не помнил потом, сколько он так брёл неизвестно куда, пока вдруг какая-то отчаянная решимость не взыграла в нём бешеной волной. Всё равно он купит гитару! Назло всем цыганкам и кассиршам!

 Парень прошёл пешком через весь город, чуть не сшибая прохожих по пути. Дойдя до бабушки, он свернул к её соседке, пожилой интеллигентной женщине по имени Галина Ивановна.

 — Витя? Ты что такой расстроенный? – открыв калитку, удивилась соседка, блеснув очками.

 — Тётя Галя! Меня ограбили! Я должен был вернуть долг – семьдесят шесть рублей – и цыгане всё из меня вытянули. Теперь прямо жить не хочется…

 — А ну-ка, перестань! Чтобы я от тебя не слышала такие слова! – Тётя Галя была очень возмущена. – Ишь ты, жить он не хочет! Баба Катя знает?

 — Нет.

 — И не говори ей. Расстроится, бедняжка. На вот – восемьдесят. Чтобы потом вернул! А то я бабушке скажу.

 — Не надо бабушке. Отдам, конечно!

 — Ну, то-то же! И не смей мне хныкать! Ты мужик или не мужик?

 — Спасибо вам, тёть Галя! – Витёк даже расцеловал соседку и кинулся к трамваю. Но его всё не было и не было.

 — Время не подскажете? – спросил он у прохожего.

 — Пол — седьмого.

 Витьку как обожгло. Через тридцать минут ЦУМ закроется! Это значит, что на долгую-предолгую ночь он лишиться желанной гитары!

 Отчаяние грызло его. Но вот, наконец, подъехал трамвай, и Витёк, ни на что не надеясь, залез внутрь. Сел на свободное место. За окном проплывали старенькие дома, освещённые жёлтым вечерним солнцем.

 Почему-то с грустью вспомнилось глупое предсказание гадалки. Светленькая! Или рыженькая любушка. А может, тёмненькая? То ли Оля, то ли Олеся. То ли воля, то ли неволя. Какая разница! Главное – ОНА!

 Витёк попытался представить себе её лицо, и ему привиделось нечто расплывчатое. Какая – то светловолосая или обесцвеченная девушка с утончёнными чертами лица. Нечто такое волнующее, влекущее и непонятное. «Непонятное» улыбнулось вдруг застенчивой и немного хитрой улыбкой.

 «Если ты действительно моя Оля… или Олеся, то помоги, прошу, купить мне гитару! Итак, если я её сегодня не куплю, значит – это всё враньё подлой воровки!» — загадал про себя молча Витёк, следя усталым взглядом за пейзажами, сменяющимися за окном,где между далёких домов печально блеснул заходящий диск солнца.

 Наконец трамвай остановился на нужной остановке, и Витёк рванул через двор к ЦУМу, представляя себе уже закрытую дверь и тоску, с которой он возвращается домой по синему вечернему городу.

 О, чудо! Дверь была ещё открыта! Витёк бросился туда, но его остановила какая-то продавщица:

 — Молодой человек! Мы уже закрываемся!

 — Я сейчас! Я там должен деньги отдать! – запальчиво крикнул он, придумав на ходу очередную версию, и продавщица молча уступила ему дорогу.

 Все отделы и вправду уже закрывались. Покупателей и посетителей настойчиво подталкивали к выходу.

 Витёк подскочил к кассе:

 — Мне гитару!

Кассирша не сразу подняла голову, пересчитывая какую-то мелочь, потом отвлеклась и сразу узнала его.

 — А, опять ты! Хватит хулиганить! Мой рабочий день уже закончился.

 — Пожалуйста! Тётушка! Ну, продайте! Ну, я с ума сойду, если вы меня выпроводите ни с чем! Ну, я прошу вас!

 Кассирша вздохнула, усмехнулась:

 — Эх, ты! Гитарист! Давай деньги, «племянничек». Семьдесят шесть. Опять, поди, нет? Цирк уехал, клоуны остались!

 Витя, торжествуя, достал деньги. Кассирша отсчитала сдачу, Выбила чек.

 — Лена! Где Лена? Выдайте там молодому человеку гитару! Он тут прямо помирает…

 — Ну, ты вообще, Настя! Какая гитара? Я уже убегаю, всё закрыла.

 — Ну, Лен! Ведь я уже и чек выбила!

 Продавщица гитар, сверкая свежеподкрашенными глазами, смерила уничтожающим взглядом странного парня в синей олимпийке, который стоял перед ней с таким умоляющим печальным лицом, что она сжалилась, наконец. Вынесла со склада завёрнутую в вощёную бумагу гитару.

 Витёк схватил её, новенькую, пахнущую лаком, и чуть не бегом направился к выходу.

 — Эй, парень! Стой, тебе говорят!

 Уже в дверях продавщица догнала Витька.

 — Куда побежал? Стой, говорю!

 — А что?! Я уже заплатил!

 — Эх, ты, музыкант! Ключ возьми и паспорт.

 — А… от чего ключ? – оторопело спросил, не поняв, Витя.

 — От музыки, горюшко, от музыки!

 Вскоре, не помня себя от счастья, уже почти в сумерках, Витёк летел в трамвае домой, обнимая новую гитару.

 — Скажите, а где вы купили такую прелестную гитару? – то и дело спрашивали его люди, видя его, довольного, с сияющими глазами, обнимающего гитарный гриф. Витя подробно и радостно объяснял. Лучшей рекламы и придумать было трудно. Наверняка с утра многие рванули в ЦУМ за гитарами.

 Витёк приехал домой уже в сумерках и закрылся в комнате. Он бережно снял всю бумагу, подтянул немного ключом гриф, настроил гитару, по – обыкновению, на слух и заиграл.

 О, каким Божественным показался ему звук! Витёк в эйфории уселся на подоконник и открыл настежь окно. В лицо ему дохнуло ароматом мёда от цветущих яблонь, вишни и мушмалы. От гитары тоже пахло мёдом.

 — Пусть будет «Майя»! – назвал Витёк гитару в честь месяца мая.

 В небе сияла яркая круглая, как большой апельсин, луна и проливала свой свет на город, на зелень его деревьев, делая всё серебристым и волшебным. Он запел:

          В небе катит луна как большой апельсин,

          И мне наплевать, что сейчас я один.

          А мне хорошо, отчего – не пойму,

          Я не верю в любовь, я верю в луну, у-у-у!

          И мне хочется петь или просто смотреть,

          В эту ночь хорошо у окошка сидеть.

          Свет больших фонарей мне совсем ни к чему,

          Я сижу и пою… и смотрю на луну, и смотрю на луну…

          У-у-у-у!  У-у-у-у-у-у!

 Витёк замолчал, усмехнувшись. Выглянул в форточку. Посмотрел на лунный диск, представил себя волком или псом.

 Где-то смеялись громко, прогуливаясь и дурачась, влюблённые парочки, мяукали протяжно соперники – коты, воюя за своих подружек.

 Витёк тихонько разговаривал со струнами гитары. Ему снова вдруг представилась в ореоле лунного света на фоне садов незнакомая девушка с длинными непослушными локонами, сидящая, наклоняясь, над гитарой. Потом она подняла лицо и вдруг посмотрела на него испуганно и задумчиво, с чуть приоткрытым ртом. Лицо показалось ему знакомым. Где он видел эти странно волнующие черты лица? Во сне или в прошлой жизни?

 Витёк снова попытался её представить, но девушка больше не поднимала лица, а потом и вовсе исчезла. Теперь Витя уже постоянно думал о ней. Ему вдруг очень захотелось задружить с какой-нибудь из девчонок, хотя раньше ему такие мысли даже и не приходили в голову. Он их стеснялся.

 А что? Подружиться, да и всё. Посвятить её в мир своей романтики, спеть ей все свои песни, если, конечно, ей понравится его пение. Гулять с ней в майском саду или в парке, вдыхая запах черёмухи.

 Ночью он ещё долго не мог уснуть. Выходил на крыльцо, бренчал на своей волшебной «Майе». Играл битловские песни.

            Ah, girl, уффф! Girl, girl!

 Да уж… поддался Виктор Скворцов весеннему инстинкту котов и запаху цветов!

Мисс Роза

 Утром Витька проснулся, выпал из кровати, продрал расческой волосы и отправился на прогулку. Погода к этому располагала. Он как раз хотел зайти к однокласснику Ваське Гребенчукову — взять переписать билеты к экзаменам.

 Виктор прошёл мимо своей школы и углубился в бесконечные дворы. У самого Васькиного подъезда он вдруг услышал за спиной девичий голосок:

 — Эй! Скворец!

 Витя удивлённо обернулся. Возле соседнего подъезда стояла Мошка. Так прозвали Ольгу Мошковскую, подругу Игоря Акимова, старшего брата Сашки Акимова из его класса. Это была невысокая девушка, чуть старше Витьки, с укороченной причёской, всегда в брюках. Пацанка, короче. Но — неуловимо обаятельная и даже где-то симпатичная. С ней было просто, как с друганом.

 — Привет! – невольно улыбнулся Витёк.

 — Привет, привет, — девушка совсем по-мужски пожала Вите руку.

 — Что, гитару новую купил?

 — Ты откуда знаешь? – удивился Скворцов.

 — Вчера видела тебя – шел с такой довольной мордой и гитару нёс в бумаге. Я ему кричу, кричу, а он по-ошёл! Только его и видели!

 — Не слышал, извини.

 — Классная, хоть, гитара?

 — Классная.

 — Вот и славненько! Приходи сегодня к нам. В карты срежемся. Девчонки придут. Поиграешь нам на гитаре?

Витёк пожал плечами.

 — Не знаю. К экзаменам надо готовиться.

 — Ой, не окисляйся сразу, Скворец! Приходи, давай!

 — Ну, можно, наверное. Во сколько?

 — В семь. Только обязательно приходи, Витечка! А то опять – жди его, свищи…

 — Приду, ладно.

 — Ну, смотри! – Мошка погрозила пальцем и пошла прочь.

 — Оль, что, Акимыч как поживает? – крикнул ей вдогонку Витёк.

 — Акимыч? Кто такой Акимыч? Знать его не знаю! Уехал куда – то на неделю, козёл! С тобой теперь дружить буду! Ты понял, Скворец?

 Витька только расхохотался над таким поворотом дела.

 — Не понял! Как это? Ты серьёзно? – воскликнул он, но Ольга только махнула рукой и исчезла в подъезде.

 «Ха! Неужели эту Ольгу цыганка имела в виду?» — думал, посмеиваясь довольно, Витя.

 Вечером он уже звонил в её дверь. Ему открыла высокая чернявая девушка в очках. Она строго и даже сурово посмотрела на Скворцова поверх очков и, ничего не сказав, ушла в комнату.

 — Оль, там твой этот, гитарист…

 — Прекрасно! Зови его сюда!

 — Ви-и-тя-я!

 Скворцов зашёл, чуть стесняясь, держа в руках новенькую гитару. Смущённо поздоровался.

 На диване и в креслах в зале сидели семь разных особей девичьего пола. Все они с любопытством воззрились на него. Девичник был в полном разгаре. Кажется, они здесь гадали.

 Виктор разулся, прошёл в комнату и упал в кресло. Пробежался пальцами по струнам. Ну что за звук! Взглянул исподлобья на девок.

 — Ну-ка, дай, гляну! – попросила Мошка. Она грубо схватила инструмент и перебрала на нём свои три аккорда.

 — У Акима – лучше, — пробормотала девушка.

 — Ну, так! Сравнила! – усмехнулся Витёк. – У него – «фирма»!

 Акимыч был известным местным музыкантом. Скворцов когда-то тёрся вокруг его группы. Этот парень обещал Витьку устроить его к себе вторым гитаристом, но на деле Витёк в основном таскал из фургона его аппаратуру из «кондейки» в концертный зал Дворца Культуры.

 — Витька, хватит бренчать, садись с нами. Сыграем в «Золотого Фараона». В восьмером!

 Виктор нехотя присоединился к ним. Здесь было много незнакомых девчонок. Знал он только Ольгу и Машку.

 Ольга нарезала яблочный пирог, который приготовила сама. Откупорила бутылку вина и разлила по бокалам.

 — Ты будешь? – спросила она Витю. Тот не отказался. После пары бокалов игра пошла веселей. Слышались шуточки, чисто девчоночьи приколы, пошловатые анекдоты. Витек предпочитал только помалкивать да посмеиваться.

 Они резались в картишки до позднего вечера. Потом взялись гадать.

 — Заигранные карты правду не скажут! – заявила Маша, — нужна девственница, чтобы на картах посидела! Колитесь, девки, кто тут у нас с парнями ещё ни разу не дружил?

 Девушки, покраснев слегка, со смехом признавались, что у них уже «всё было». Трудно было угадать, кто из них врёт, но явно — девственность тут не приветствовалась. Тогда Ольга воззрилась на Скворцова.

 — Витька! Вот кто у нас тут не целованный, не балованный! Садись на колоду!

 Парень не возражал. Ему пришлось некоторое время посидеть на картах. Потом Машка, лукаво поглядывая на присутствующих и тасуя колоду, начала «сеанс». Она рассказывала то, что видела, хотя может она просто придумывала, но у неё была давняя репутация опытной «гадалки».

 В основном вся информация сводилась к тому, какой у суженого будет цвет волос, первая буква имени и где встретятся влюблённые. Витя тоже попросил ему погадать. Машка, хитро поглядев исподлобья, промурлыкала:

 — Так, так, юноша… Сейчас посмотрим… Ага! Это будет… брюне-етка… на букву… а, б, в, г… На букву «М»! А встретитесь вы… в ресторане!

Девчонки рассмеялись.

 — Официантку найдёт себе!

 — Толстую, старую и вреднючую!

 — Толстушки наоборот добрые!

 — С мамой в кафе пойдёт! Вот и весь роман! Ха-ха-ха!

 — Ой! Витька-то! В ресторане! По подъездам, поди, всю жизнь бухать будет со своими друзьями! – проворчала Мошка, снова наливая вина.

 — И это всё? – спросил Витёк.

 — А что тебе ещё? – удивилась Маша.

 — Ну, там, сколько мне лет будет? Нельзя узнать?

 — Можно. Сейчас. Думай об этой брюнетке! – она сунула ему крестовую даму в руки и стала раскидывать карты, шепотом считая себе под нос.

 — Девятнадцать! Фу! Пиковая дама выпала!

 — А что это значит?

 — Удар! Слёзы! Горе! Вы расстанетесь!

 — Как расстанетесь?! Что за бред?! – забеспокоился поддатый уже Витёк. – Так не честно! Гадай ещё!

 — Всё! – Маша бросила колоду на стол. – Нельзя по два раза гадать. Карты устали и будут врать. И вообще, надоело гадать!

 — Ну, так и скажи, что надоело!

 — Витька! А сыграй нам что-нибудь? Вроде концерта организуй! Зря что ли тащил свою балалайку?

 — Сама ты балалайка!

 — Фу! Не груби девушке! Сыграй, а? Ну, что ты как дурак?

 — Ладно…

 Было уже темно. Девчонки зажгли свечи. Витёк со вздохом согласился и, сев в кресло напротив, перебрал свои шесть струн. Подумал немного. Девушки ждали, смотря на него в полутьме. И он заиграл.

 Нельзя сказать, что Витя обладал хорошим голосом или прекрасно владел гитарой, но у него получалось порой очень задушевно. Это был импровизированный концерт. Он спел пару вещей на заказ. Для девушек он в основном подбирал песни о любви, какие знал.

 — Давай Юру Шатунова! «Розовый вечер», – требовали одни.

 — Нет, Рому Жукова! – просили другие.

 — «Я люблю вас, девушки!» спой.

 — Нет, «Мы встретимся снова», — Маленький принц, давай!

 — Витька свои песни тоже пишет, — заметила Мошка. Это вызвало сначала смех, потом интерес. Потребовали песни его сочинения.

 Витя подумал и заиграл свой романс-элегию на слова сестры Лариски. Романс был раздумчив, грустен, а местами — даже экспрессивен. Это не похоже было на обычную попсу:

          Ты так прекрасна, о, мисс Роза!
          Ты не боишься тленья и мороза.

          Ты знаешь о любви моей к тебе,

          Но, о, зачем жестоко говорить мне о судьбе?

          От аромата нежных рук кружится голова,

          И губ два алых лепестка…

          Но стоит руку протянуть мне вдруг –

          В шипы острейшие впивается рука!

          Ты восхитительна, о, мисс Роза!

          Глаза полны презренья и мороза.

          Ты так горда, ты так мудра и так нежна!

          Из ран глубоких хлещет кровь, а с нею — слёзы…

          Мне, Роза, рук своих не жаль!

          Страшнее раны в сердце там — печаль!

          Готов я умереть у милых ног,

          Лишь потому, что разлюбить не смог…

          Ты так прекрасна, о, мисс Роза!

          Ты не боишься тленья и мороза!

 Песня явно произвела впечатление, особенно – на высокую чернявую девушку в очках по имени Олеся. Ей было двадцать, и она была уже учительницей в младших классах. Олеся просто вцепилась пальцами в Ольгину руку во время песни, и взгляд её при этом выражал целую гамму чувств.

 Песню потребовали на бис. Затем последовало ещё несколько подобных романтических «опусов». Девчонки остались довольны.

 Потом все засобирались домой. Витёк взял гитару и направился к выходу, где его нагнала Олеся. Она, заикаясь от смущения, попросила Витю «списать слова». Скворцов написал текст песни «про Розу» в её блокнотик и собрался было уже идти домой спать, когда вдруг Мошка схватила его за руку и сказала:

 — Скворец! Задержись ненадолго. Помочь кое-что надо…

 Витёк удивился, но покорно присел на диван, заиграл тихо. Дверь захлопнулась, и в комнату зашла Мошка.

 — Уф! Проводила кобыл! Залюбили уже, – бухнулась она устало в кресло. Витя посмотрел искоса на Мошковскую:

 — Чё помочь надо-то? Говори уже, да я тоже пойду. Башка что-то кружится.

 — Чё помочь! – передразнила Мошка. – Я одна, что ли, тут бутылку допивать буду?!

 Она потрясла большим «огнетушителем» белого молдавского портвейна, в котором ещё плескалась добрая половина.

 — А нам  не много будет? – поморщился Витька.

 — Что, не пацан, что ли? Пить не умеешь? Ну, ладно – эти тёлки, только помадой все бокалы вывозили, а ты-то! Игорь мне про тебя другое говорил – мол, молоток парень, пьёт по-взрослому, – презрительно сказала Ольга, и Виктор всё  же согласился, подумав: «Эх, была  не была! Бухать так с музыкой!».

 — Наливай! – сказал он.

 — Что значит, наливай?! Поухаживай за дамой!

 Виктор разлил вино по бокалам. Подал Ольге грушу из вазочки. Та выпила, поморщилась, потом хрустнула грушей. Витёк тоже выпил.

 Мошка включила свою дорогую японскую магнитолу «Сони», зажгла мигающие огоньки для ёлки, которые у неё висели над ковром. Пригласила Витьку танцевать. Она уже явно опьянела.

 Играла группа «Роксетт», медленная мелодичная песня «It must have been love». Витя неуклюже взял Мошку за талию, стараясь не касаться ладонями её худенького тела, по которому скользила полупрозрачная блузка, а только – пальцами. От девушки пахло резкими духами и табаком.

 Они некоторое время топтались под музыку. Ольга смотрела ему в глаза, а Витя старался глядеть в окно, где блестели поздние огни машин, и думал с неприятным холодком о том, как он попрётся по ночи с новенькой гитарой через этот, самый хулиганский, район. Нравы местных пацанов он знал не понаслышке.

 — Витька! – хрипловато спросила Оля

 — А?

 — Чё, правда у тебя ещё ни с кем?

 — Ну и что? Рановато ещё…

 Мошка захихикала.

 — Хочешь, я целоваться научу?

 — Зачем?!

 — Затем. Полюбишь девушку – очаруешь её своим умением. Ну, целуй! Чё ты?

 Витёк слегка покраснел. Потом закрыл глаза и впился ей в губы.

 — Фу! Обслюнявил! Не так! Осуши, вытри губы! Потом акку-ра-атно… оп!

 Она снова прижалась к его губам, потом просто обхватила их своими, как маленький вампир, присосалась, начала пихать язык. Потом откровенно схватила его не там, где надо и начала массировать. Витёк чуть не поперхнулся от такой развязности, но стерпел.

 Оля потащила его на кровать, уронила на себя. Витька заупрямился.

 — Ну, ты чё?! Хотел любви – пользуйся, пока я добрая!

 Всё произошло быстро и просто. Худенькое и послушное тельце девушки жадно просило ласки, а Витя сам не понимал, что происходит. Хотя вино сглаживало всю пикантность ситуации.

 С ума сойти! Он был в настоящей девушке! И вот это – всё? Не к тому он готовился внутренне прошлые годы, представляя себе, как это всё будет – торжественно и фантастично. Вместо этого – сопящая девчонка, у которой всё же зубы недолеченные. И вообще – разрядился, как только она начала его вжимать в себя и дышать, как кошка. Хотя кое-что ему понравилось. А именно – очертания изящных бёдер и девичьих форм. Это – любовь навсегда. Так бы и ощущал их все, исследовал.

 Они сидели на диване, оправляя на себе одежду. Мошка была сердитой, похожей на встрепанную сову, вращающую головой и зыркающую глазами. Потом она закурила сигарету.

 — Будешь? – спросила она.

 — Не курю.

 — Ну и зря. Кто не курит и не пьёт – тот здоровеньким помрёт.

 Они ещё выпили, потом Оля сунула ему в руки бутылку с остатками вина:

 — Всё, Скворец, хорошего помаленьку. Забирай её с собой, а то я от неё озверею. Козёл! – она всхлипнула.

 — Кто?! Я?! – вскочил Витька. Мошка схватила его за руку, посадила рядом.

 — Да не ты, фу! Ты – лапочка…

 — А кто?

 — Да так, моё, девичье… Скучаю я по нему.

 — По Акимычу? – спросил Витёк, отщипывая виноградинку из вазы. Ольга промолчала. Потом вдруг хихикнула.

 — А Олеська, кажись, в тебя влюбилась!

 — Это — которая? Та самая, в очках?

 — Ну, и что, что в очках! Зато оценила твои дурацкие песни.

 — Почему дурацкие? Да и вообще – она мне не нравится. Мне – пятнадцать, а ей – двадцать!

 Витька был смущён и возмущён.

 — Лови судьбу, Витечка, — рассмеялась Ольга, — может – ещё женишься на ней. Вот умора будет!

 — Да она не нравится мне! Вот ты мне нравишься! Вот на тебе я, может, и женюсь! – запальчиво воскликнул Витёк, покраснев.

 — Ой-ой! Женюсь! – передразнила, поморщившись, Мошка, — женилка ещё не подросла толком. Раскатал губу! Иди домой, Витька! Я устала. Спать хочу!

 — Слушай, может я у тебя где-нибудь на кушетке, в углу?

 — Нет! Я привыкла одна. Не терплю посторонних парней.

 — А как же с Акимычем?

 — Он тоже домой топает.

 Витя досадливо посмотрел на неё. Мошка была всё та же вредная девчонка, какой он её знал ещё лет с десяти. Да и сама она была похожа на какую-то назойливую мошку – маленькая, с короткой причёской, одетая всегда как пацан, с оттопыренной от врождённой капризности губой. В общем,Мошка. И всё равно она ему нравилась.

 Витя с тревогой посмотрел на часы — половина двенадцатого! Он нехотя собрался и пошёл в коридор обуваться.

 Уже в проёме двери — уходящему с бутылкой и гитарой в тёмноту ночи Витьку — Ольга улыбнулась и насмешливо поведала:

 — Готовься! Завтра к тебе Олеська придёт, знакомиться поближе. Встречай!

 — Ты что, серьёзно?

 — Пока!

 Дверь захлопнулась. Витёк быстро спустился по гулкому подъезду вниз и вышел на улицу. Не смотря на поздний час во дворе и на улице шлялось ещё много весёлых компаний, оживлённо гогочущих и распевающих песни.

 Витька посмотрел на бутылку, потом одним махом опустошил её, выкинул в кусты, где она глухо звякнула, прижал к себе любимую гитару и, втянув голову в плечи, пошёл солдатским уверенным шагом домой, стараясь идти по освещённым тротуарам.

 Никто к нему не привязался, лишь один раз попросили закурить, но у него не было. И вообще  пьяному ему было как-то уютно и всё пофигу. Он шёл и грузово думал о том, что же это было у него с Ольгой и как теперь с этим жить.

 Утром раздался звонок в дверь. Скворцов выглянул в окошко и увидел за калиткой вчерашнюю Олесю, поправляющую очки. Витёк так и сел на диван. Вот тебе и раз! Он страшно стеснялся этой Олеськи и её бурных чувств. Ещё никто к нему не испытывал такого интереса. Обычно были снисходительные шуточки, насмешки или просто общение. А тут – вот, пожалуйста! Целая учительница младших классов имеет к нему странный интерес! Витёк всегда недолюбливал и опасался всех этих педагогов.

 Скворцов притворился, что его нет дома, и бабушку уговорил сказать то же самое.

 — Бессовестный! Я для тебя людям врать должна! – возмущалась та, но всё же сказала так, как он просил.

 И вообще, в ближайшие дни он постыдно прятался от своей влюблённой учительницы. Неужели, думал он с досадой, об этой Олесе говорила ему цыганка? Да уж лучше пусть это будет Мошка! Или кто-нибудь ещё.

 Наконец бедная училка отстала, а все попытки Скворцова вновь подкатить к Ольге окончились провалом. К тому же, придя однажды к ней домой, он обнаружил её сидящей на коленях не у кого-нибудь, а у самого Акимыча!

 — Привет, мальчик с гитарой! – посмеялась она презрительно.

 — Здорово! – серьёзно своим надтреснутым тенорком сказал Игорь, весь заросший и небритый. Хиппи хренов.

 — Хелло, гуд бай! – бросил Витька.

Он шёл домой в глубоком расстройстве, и в конце концов решил плюнуть на все романы и на всех этих девок.

 — Дурак! – сказал он сам себе, — и что ты в ней нашёл? Нахрена они тебе вообще сдались, все эти дамочки жеманные?! Тоже мне – цветочки! Я не пчёлка. Опылять никого не собираюсь. Всё, конец! Бабам – твёрдое «нет»! Теперь буду заниматься только гитарой!

Прощай, школа!

  

 Горячая экзаменационная пора началась, а у Витька до сих пор ничего так и не отложилось в голове для успешной сдачи предметов.

 Нельзя было сказать, что Виктор был махровый двоечник и тупица. Когда – то он успешно хватал четвёрки и пятёрки, был активистом класса, пионерским звеньевым. Но к девятому классу что – то случилось с ним, и к учёбе он основательно поостыл, увлёкся музыкой, гитарой, сочинением песен, всякими роками-шмоками, и, наконец, решил, что, пожалуй, десятый класс для него — слишком.

 Оканчивал школу он со страшным скрипом. Хотелось скорее вырваться на свободу из этой маленькой тюрьмы детства. А тут ещё эти экзамены!

 Пришлось сестре Лариске всё это вдалбливать ему в голову в последнюю ночь перед экзаменом по химии. Она сидела и читала ему учебник, а Витёк в глубокой растерянности и задумчивости хлопал ушами.

 Сестра Наташка, наблюдая эту сцену со стороны, могла дать все сто процентов, что он ни фига не понимает, да и вообще, вряд ли когда-нибудь станет великим химиком.

 — Гидролиз марганца проводят в лаборатории со специальной аппаратурой. Ты слушаешь?

 — А, да, да! Читай, чего уж там…

 — Со специальной аппаратурой…

Лариса читала, сверяя вопросы с билетами, когда Витёк вдруг невнятно произнёс:

 — Усатый, носатый, очкастый…

 — Что-о-о?

 Виктор дремал. Сладкая химическая речь убаюкала его. Да и за окном давно уже была ночь. Не какая-нибудь там ночь, а именно — майская. В такую ночь должны были сниться самые сладкие сны. И Витя видел их.

 — Витька! Спишь, что ли?! Вот козёл! — рассердилась старшая сестра.

 — Включи битлов, шестьдесят пятый год, а — а, гёрл, гёрл, уфф… — продолжал бормотать братец, — Оля, я тебя люблю… Или Олеся… Там, где учиться буду… носатый друг…

 — А, провались ты со своим экзаменом! – в сердцах воскликнула Лариска и положила учебник ему на рожу.

 — Не до экзаменов ему, — заметила средняя сестричка Наташа, — у него – роман с какой-то Олей. Или Олесей…

 — У него – сразу с двумя, кажись, роман. Вот пусть они его и готовят к экзаменам. Оли и Олеси. А я пошла спать.

 — Пошли спать… — буркнул сквозь сон Витёк.

 — Пошли спать, — сказала Лариска сестре.

 А утром, кое – как продрав глаза, Витя сидел, обхватив руками гудящую голову, и пытался прийти в себя, тупо глядя на двухметровую картину, висящую на стене, которую они нарисовали с Ларисой на Рождество. Надпись сверху на ней гласила: «Всё до фонаря!». На ней был изображён мужик в шапке – ушанке, сидящий на фонаре, блаженно обхвативший столб руками и смотрящий на лампочку, городские ночные пейзажи и уезжающий вдаль автобус в то время, как под фонарём шла хулиганская разборка.

 Сиди – не сиди, а на экзамен идти надо было. И он, «перекрестившись задней левой», пошёл в школу.

 У дверей кабинета с надписью «Химия» уже толпились одноклассники. Слышались раскаты воплей химички: «Ничего не знает! Ну, что с вас будет, что с вас будет, остолопы?! Осенью придёшь! Следующий!».

 — О! «Каратала» пришёл! Тоже в очередь за двойкой, Скворец? – засмеялся кто – то.

 — Отвали! – огрызнулся Витька, садясь на подоконник.

 — Скворцов? Явился? – засмеялись девчонки, – то – то мы смотрим, что сегодня дождь идёт!

 — Кончай погоду портить, Витёк!

 Экзамен был трудным, и многих тут же выгоняли в коридор – ещё подучить. Наконец зашёл Скворцов. Училка смерила его презрительным взглядом.

 — Бери билет.

 Виктор дрожащей рукой взял билет номер семь и отправился готовиться. Рядом с ним на соседней парте перепирались бритый наголо хулиган Бушуев и отличник Вова Тапочкин.

 — Э, Тапочкин, ты п – подсказывай, н – нах.

 — Ну, я решаю тут… — плаксиво отбивался очкастый Тапочкин от заикающегося Бушуева.

 — Э – э! Э – э! Ты п-посмотри с-сюда, н-нах!

 — Ну, чё?!

 — П – подсказывай, н-нах!

 — Ну, вон же Скворцов сидит рядом, у него и спроси!

 — С — скворцов сам ни фуя не знает, н-нах.

 — Ну, у меня – только для седьмого и тринадцатого билетов «шпоры»!

 Бушуев то и дело требовал смотреть ему в глаза и гипнотизировал Тапочкина своим неповторимым змеиным взглядом. Тапочкин гуняво ныл.

 Витёк ещё раз прочитал вопросы и с тоской уставился в окно на стайку летающих и каркающих ворон. Он насчитал их три. А может – их было четыре или пять. Нет, три.

 — Ну, вот — «шпоры»… — снова заныл Вова Тапочкин.

 — Э – э, н-нах, ты уже заипал, нах! Я б твою мать, нах! Эти «шпоры» вон пусть Скворец жрёт, н-нах!

 Бушуев зло швырнул какие – то бумажки на парту к Витьку.

— Бушуев! – строго постучала химичка по столу, — немедленно отвяжись от Тапочкина! Если ничего не знаешь — отправляйся в коридор! С тобой, Иван, мы после разговаривать будем. И что с них будет?

 Бушуева выгнали. Тапочкин пошёл блестяще сдавать, опасливо поглядывая на дверь, куда скрылся показавший увесистый кулак лысый фулюган.

 Витёк прочитал бумажки и глазам не поверил. Это были ответы на его билет, написанные аккуратным каллиграфическим почерком. Опять свершилось чудо! Аллилуйя!

 Его не надо было дальше упрашивать. Витёк всё быстро перекатал себе в листок и пошёл сдавать.

— Ну? Готов, что ли? Гулял, прогуливал, не учился. Скворцов, и что же с тебя будет, а? – сказала, с тоской посмотрев на него, учительница.

 Скворцов пожал плечами – мол, не знаю сам, и начал отвечать. Когда он закончил, то даже испугался. В глазах химички стояли слёзы.

 — Скворцов! Хоть ты меня порадовал! Иди, я тебя поцелую! Хоть один двоечник сегодня получил пятёрку!

 Химичка слюняво чмокнула Витька в щёку. Ему даже почудился запах неведомых химикалий.

 — Скворцов! Как тебе не стыдно! Ты же был отличником! Тебя даже профессором прозвали! Как ты дошёл до жизни такой?! У тебя  такая сестра! Твои сёстры всегда так учились! А ты – бестолочь! Иди прочь с глаз моих! И что с них будет? Нет, ну что с них будет?!

 — Эй, Скворец! Сколько? – с любопытством спросили Витька в коридоре.

 — Пять.

 — Ско-олько – о?! Да ну, нафиг! Врёшь?!

 — Пять, — улыбнулся Витёк.

 — Т-ты же т-тупой, Скворец, как скворечник, — пробасил лысый, постучав по подоконнику.

 — Что-то видать в нем ещё есть, — сказал задумчиво Ларионов.

 — Может, когда хочет! Я это уже знаю! – звонко выкрикнула умная девочка Наташа Склярова. Все с удивлением посмотрели на неё.

 — Это ты о чём, Наталья?

 Витёк вышел на улицу и попал под летний дождь, от которого он не стал прятаться. Душа его пела!

---

 Изложение по русскому языку он написал на «пять/четыре», географию сдал на «три», и вся эта «тряхомудия», наконец, закончилась.

 И вот настал вечер заключительного собрания. Витёк так торопился, что опоздал. Он стоял и мялся перед дверью, покрытой лаком, и не знал – заходить ему или нет.

 За дверью слышался голос Галины Николаевны, его классной руководительницы, и говорила она именно про него:

 — Скворцов систематически прогуливал занятия. Его пропуски по количеству часов приближаются к ста одиннадцати!

 Зал ахнул. Галинушка продолжала:

 — Бездельник и лодырь! Правда, на экзаменах он отличился…

 — Ну, ты что?! – раздражённо спросила его мать, — заходи, что ли!

 — Подожди… Там, это… — пробовал было сопротивляться Витёк, но мать уже втолкнула его в зал. И зал в момент растаял. На пороге с мамочкой стоял великий прогульщик. Это было его первое большое достижение, первый хит – парад.

 По рядам пробежал сдержанный смех. Галина насмешливо дёрнула щекой – по своей привычке, за которую её передразнивали и сказала:

 — Да-а! Как говориться – его помянешь, оно и всплывёт…

Тут зал уже грохнул от смеха. Витька только развёл руками. Ему было уже плевать на все реакции. Школа, наконец, подошла к концу. Он – свободен!

 Покидая навсегда парадный вход родных пенатов, уже в сумерках, Витёк пожал руку своему лучшему школьному приятелю.

 — Поздравляю! – улыбнулся Эльнарчик.

 — И тебя также!

 — Куда пойдёшь учиться?

 — Не знаю пока.

 — Пошли в «почтовский» технарь? Электриками?

 — На вредном производстве потом травиться? Не охота.

 — А куда ты?

 — В Энергетический техникум. Многие наши пацаны туда ринутся.

 — Ну, как знаешь! Удачи! Не поминай лихом, старичок! Хи – хи – хи!

 Эльнар Бельдибаев махнул рукой и растворился в вечерней мгле.

 Так завершились для Скворцова школьные годы чудесные, с ранцами, книжками, с песнями…

 Витя шёл вдвоём с мамой по вечерним улицам, она что – то говорила про то, как надо будет подавать документы в техникум, а Витёк грустно вполголоса напевал старую полузабытую песню:

             Жизнь – это самый серьёзный урок,

             Радость найдём, одолеем невзгоды,

             Звонко поёт наш последний звонок,

             Вот и кончаются школьные годы…

             Их не воротишь назад.

             Разве они пролетят без следа?

             Нет, не забудет никто никогда

             Школьные годы…

Итак, лето!

  

 Итак, было уже лето. Начались каникулы. Такие же длинные, как всегда, но теперь не совсем обычные. Предстояло куда-то воткнуться. В ПТУ Витя не хотел и решил податься в техникум.

 Он шумно вошёл в Приёмную комиссию, громко хлопнув дверью.

 — Тихо, тихо, зачем так шумишь? – сердито воскликнула какая – то тётка.

 — Я – Скворцов Виктор, — заявил парень бодро.

 — Ну, и что же? – удивлённо подняла брови женщина.

 — Хочу у вас учиться.

 — Садись, пиши заявление. Тоже мне. Скворцов Виктор!

 Витёк присел за столики, слегка волнуясь, быстро «накалябал» заявление.

 — Вот, — протянул он его тётке.

 — Да положи ты его на стол.

 — Всё, что ли?

 — А что ты ещё хотел? Чтобы я тебе стриптиз показала? Много вас таких тут шляется! Иди медкомиссию проходить.

 — Куда?

 — В студенческую поликлинику!

 — Я бы ещё хотел на подготовительные курсы…

 — Пиши заявление и деньги — в кассу, — ответила тётка бюрократическим голосом. Экзамены – в августе, русский язык и математика.

 — Спасибо.

 Через день Витёк уже сидел в коридоре студенческой поликлиники. Всё здесь было скучно и серо. Пахло лекарствами и какой-то кислятиной. Витя ждал своей очереди. Впереди было ещё четыре человека, и Скворцов совсем уже почти закис от скуки, когда вдруг случилось «мимолётное видение гения чистой красоты».

 Коридор вдруг осветила красивая, изящно, как показалось Вите, одетая девушка. На ней было шёлковое кофейное платье. Её светлые волосы волнами спадали на плечи. Она двигалась прямо к нему! Тот просто обомлел, открыв рот.

 Девушка подошла к нему и, застенчиво улыбнувшись, спросила:

 — Вы – последний?

 — Что? А, да, я, я!

 — Я буду за вами.

Она присела рядом на скамейку, поставила маленькую сумочку на колени, сложила руки с красным маникюром на неё и, вздохнув, замолчала.

 Витёк прямо взмок от волнения. Так она ему понравилась! Девушка достала зеркальце, посмотрелась в него, поправила причёску и опять спрятала его в сумочку. Искоса взглянула на выражение лица Виктора, хитро улыбнулась. Потом снова стала серьёзной. Надо было что – то спросить, и Витёк спросил:

 — Тоже куда-то поступаешь?

 — Поступаю, — девушка загадочно улыбнулась.

 — Куда, если не секрет?

 — Секрет.

 — Куда-нибудь на кондитера?

 — Вот ещё! В энерготехникум.

 — Да-а-а? А я тоже туда!

 — В «почтовский»?

 — Нет. В городской.

 — А… А я — в «почтовский»! – девушка картинно улыбнулась, заморгала глазками.

 — Почему именно туда?

 — А, всё просто. Там экзамены легче, конкурс меньше. Общага есть. Я же из района приехала. Могу, конечно, у дяди с тётей пожить, но хочу самостоятельности. Чтобы никто не контролировал. Достали! Я из дома-то за этим и уехала. А ведь могла там учиться в какой-нибудь шараге. Но надоело жить с предками. Могла учиться в десятом, но надоело учиться. Тётя у меня здесь в больнице работает, меня уговаривает в медучилище поступать, чтобы с ней работать потом. А я не люблю вид крови. Решила, как папа, буду электриком КИП.

 — Это ты молодец! – улыбнулся Витёк. – Меня Виктор зовут.

 — Алёна, — протянула она потную ладошку, — ух, жара сегодня. А ты – местный?

 — Да.

 — Есть сигаретка? Курить хочу жутко, — страдальчески поморщилась Алёна.

 — Извини. Не курю.

 Алёна смерила Витьку неодобрительным взглядом, поджала губы, отвернулась.

 В коридоре вдруг открылась дверь, и показалась толстая врачиха в белом халате.

 — Овчинникова! – крикнула она, — ты чего сидишь? Я же сказала – зайдёшь без очереди!

 Девушка вскочила и, не попрощавшись, ушла в кабинет. Через пять минут она вышла и отправилась к выходу.

 — Пока! Удачи! – помахал ей вслед Витёк. Она обернулась, приложила пальцы к губам, взмахнула ими, улыбнулась лукаво и ушла в жару улицы.

 «Ишь ты, Алёна!» — с нежностью подумал Виктор, посмотрев ей вслед. «Жаль, что не вместе будем учиться».

Кое-как пройдя все нужные кабинеты и сделав флюорографию в специальном автомобиле, припаркованном неподалёку, Витька вернулся домой.

 Как провести лето, он не знал да и не задумывался особенно. Сидел. Бренчал на гитаре целый день да сочинял разные песенки, хорошие и не очень. Ему пришла в голову идея записать свой магнитофонный альбом. Настоящий! Новых песен накопилось уже больше двух десятков, но смотрелись они под гитару как – то не очень.

 Взяв два кассетника, Виктор принялся записывать наслойками. На первый мафон он записал ритм-гитару, играя аккордами, а на второй он уже записывал соло, подыгрывая записи гитары на первом. Потом писал снова на первый, наслоив ещё голос и «ударник», стуча отвёрткой по увесистым томам Детской энциклопедии. Таким образом он записал песен пять и показал их Ларисе.

 — Ишь ты! Здорово получается! — похвалила сестра, — только вот запись как из ведра. Низкие частоты все исчезли! Ладно, пойдёт. Давай целый концерт так сделаем по – приколу! Я буду изображать публику, шурша газетой. Типа бурные и продолжительные аплодисменты. Витька хохотнул и согласился.

 Целый день они возились со своим «игрушечным» альбомом. В результате к вечеру они записали целую сторону кассеты. Там были самые разнообразные звуки – от хрустального звона различных рюмок до шума унитазного бачка. Различные шутки и реплики. Также они умудрились совместно сочинить несколько песен. Например – псевдонародную песенку про пень, который «стоит день-деньской за спиной лесной». Наложили голоса на песню Майкла Джексона «Bad» со словами:

           А ну, открой нам дверь,

           Гони обед, обед! Я как скелет!

           Скорей обед, обед!

           Устрой-ка нам банкет!

 В одной песне мужик купался в ванне, а сестра подвывала, булькая соломинкой в стакане воды, в другой – дистрофик летал на вентиляторе по комнате под шум бабушкиного старого фена. В последней песне они вывели запись на полный перегруз, бренчали, орали, топали и визжали, гремя листом жести. Получился звук какой – то катастрофы, казалось – рушатся дома и настал конец света.

 Своё сочинение они нарекли «Оркестр клуба сумасбродных людей прапорщика Асташова» по аналогии с Битловским «Сержантом Пеппером». Начинался он со звука сдёргивания воды в унитазе, а заканчивался грохотом.

 Мама их потуги совсем не оценила.

 — Всё послушала, всё поняла, все вы дураки! – презрительно протянула она и ушла домой, на проспект, где жила вдвоём с папой Саней.

 Зато Наташка была в восторге. Она сказала:

 — Альбом – это хорошо, а давайте вообще рок-группу создадим! Или скиффл — группу, как у юных Битлз!

 Сказано – сделано! Они натащили в бабушкину комнату различные акустические инструменты – стиральную доску, лист жести, который издавал звук грома, бочку из-под извести с огорода, чемодан, набор ложек в деревянной коробке, который при ударе звучал как хай-хет. А также детскую швейную машинку и детские свистки, погремушки, неваляшки.

 Витёк приспособил к гитаре что – то вроде звукоснимателя. Он взял старый наушник, развинтил его, убрал металлическую мембрану, установил наушник под струнами гитары, а провода подключил к большой как телевизор радиоле «Эстония» во вход НЧ. Получилась настоящая электрогитара со звонким чуть искажённым, как эффект «овердрайв», звуком.

 Потом они нарядились кто во что мог. Лариса надела гимнастёрку и фуражку дедушки лётчика, которую нашли в шкафу. Витя напялил рыбацкий костюм, Наташа просто оделась по – мужски. В довершение они все намалевали себе чёрным карандашом усы.

 — Назовём группу «Коллектив усатых», или «Масташ — бэнд», — предложила Лора. Никто не возражал.

 На длинный торшер привязали микрофон, поставили его перед большим зеркалом. Сами встали перед этим зеркалом, чтобы во время выступления любоваться собой и начали концерт, который записывали на плёнку. Сёстры ритмично стучали, гремели и подпевали, а Виктор пел и играл на гитаре.

 В тот вечер они спели почти весть свой репертуар, состоящий как из совместных, так и личных песен Ларисы и Витька. В общем, повеселились на славу. Когда концерт был окончен, они, охрипшие, оглохшие и довольные, начали «фотосессию», щёлкая друг – друга на фотоаппарат «Смена».

 Вошла баба Катя, пришедшая от подружки.

 — Ба-атюшки! Это что у нас тут происходит? Меня соседки уже спрашивают: кто это у вас там буйствует? Ой, не могу! Ха-ха-ха! Я уже Бог знает что подумала!

 Бабулю тут же попросили сфотографировать всех троих — весь «Коллектив Усатых».

 Ночью Витьке не спалось, и он, поняв, что всё равно не заснёт, он полез на чердак, а оттуда – на крышу. И вот теперь, поёживаясь от холода, он восседал на чердачном люке, смотря вдаль, за горизонт, откуда должно было показаться солнце. Был уже пятый час. Небо постепенно светлело. Отсюда был виден типичный пейзаж пригородного частного сектора – крыши домов в неясном таинственном свете, берёзы, высокая ёлочка. Далёкие горы. Блочная пятиэтажка соседней общаги. Над ней висела, словно блин, полная луна.

 Всё было окутано сонным и нереальным сумраком, лишь как всегда грустно и одиноко горел ослепительный неоновый фонарь вдали на крыше какого-то официального здания. Он горел всю ночь, несмотря на то, что по маленьким улочкам в час ночи выключали все фонари, а в шесть часов включали.

 Было тихо, лишь вдали гудел завод, да слышны были тихие печальные гудки маневренных тепловозов. Иногда, очень редко, по улице Белинского проносился, тихо шурша, легковой автомобиль и затихал вдали.

 Витя, поёживаясь от холодка июньской ночи, достал сигарету, которую он взял потихоньку у отца, подкурил от спички. Его всё – же задело, что Алёна из поликлиники курит, а он – нет. Затянулся. Закашлялся. Какая гадость! Решил курить не в себя, лёжа на куртке и наблюдая, как дым красиво струится в небо, принимая причудливые формы. Его вдруг посетило вдохновение и он начал сочинять строки новой песни в стиле акынов, которые, созерцая, что видят, о том и поют:

              Всю ночь горит фонарь,

              В лунном свете тихо

              Проносятся вдаль тучи чёрные,

              Словно духи драконов древних…

              Твой дым от сигареты медленно тает

              В окне, открытом в ночь,

              И быстро улетает

              К далее – ё – ёким облакам…

              Здесь, на крыше, здесь, на крыше,

              Мягкий лунный свет лежит,

              И фонарь вдали на крыше

              Всё горит, горит, горит,

              Горел и будет гореть…
            

 Вскоре начали кукарекать бабушкины петухи. Один за другим: от самого крикливого и горластого — до самого хриплого и задавленного. У последнего больного петушка получалось не бодрое «Кукареку», а какое-то «Ку-ку, курва!». Витёк взял гвоздь и от нечего делать начеркал на потемневшем дереве чердачного люка: «Ку-ку, Курва! («Здравствуй, Солнышко!». Петухи поют так!).

 Из соседнего дома, который был на другом огороде, видном только с чердака, выбежал вдруг грузный мужик в одних трусах и начал обливаться холодной водой. Сонный Витя с удивлением смотрел, как тот корячится, делая гимнастику с гирями.

 Вновь пропели все петухи. Из-за горизонта, медленно и величаво, уже выкатывалось в небо яркое ослепительное Солнце.

 Утром, так и не уснув по школьной привычке рано вставать, Витя попёрся купаться на котлован. Там уже вовсю плескалась детвора.

 Виктор, разок искупнувшись, теперь лениво лежал под стройными берёзками, растущими по всему берегу и думал о той девушке, которую встретил в поликлинике. Она ему понравилась. А вдруг это – та, как у цыганки в предсказании? Беленькая. И привиделась ему тогда очень похожая на неё девушка, с хитрой застенчивой улыбкой. Ну, а если так, то тогда уж – Лёля скорее, чем Оля! А, какая всё чушь! Всё равно  они больше никогда не встретятся. Юношеские глупые грёзы.

 Витёк вздохнул и, одевшись, побрёл домой. Спать.

 Вечером они болтали с Лариской о том — о сём, и ни о чём конкретно, любуясь огромной яркой луной, катящейся по небу среди туч. Играли Битлз. В последнее время Витёк слушал только битлов, сам не зная, почему. Наверно потому, что это были светлые, радостные и мелодичные песни, поднимающие настроение. Скворцову вообще была чужда мрачная, дисгармоничная и депрессивная музыка, которой всё больше было в современном мире. Она считалась крутой, но вызывала в его душе дискомфорт своими мрачными гармониями. Хотелось света, чистоты и романтических грёз.

 Вообще, Витьку надоела современная нудная попса и мрачный злой русский рок. Душа требовала весёлых рок-н-роллов. Вокруг было тёплое зелёное лето, Солнце, блестящее в изгибах речки, шум листвы под ветерком, плавящийся под ногами чёрный асфальт, ослепительное голубое небо и белые облака.

 Всё это звучало в каждом аккорде песен Битлз. Это были удивительно светлые, немного наивные, грустные и энергичные мелодии. У них словно бы не было «проходных» вещей, и почти каждая была оригинальна.

 Днём Витьке нравилось слушать самую летнюю вещичку – «Good day, sunshine», где Пол Маккартни поёт о том, как они идут «гулять, а небо шлёт лучи, жжёт ступни, дорожки горячи. Завалились под тенистый клён, она любит меня, и я влюблён. Ей так хорошо, она прелестна, Я так горд, что она моя! Добрый день, сверкает солнце!».

 Перед сном он слушал песню «Good night» и погружался в сладкие убаюкивающие грёзы. Или Витёк просто ставил подряд вторую сторону «Белого альбома», и тогда ему грёзился новый красивый город, крутые машины, многоэтажные дома. А ещё, почему – то, когда играла баллада «Сын матери земли», представлялся вид с балкона многоэтажного дома, горы, далёкие фонари, какой-то неведомый загородный посёлок, где они живут с женой, где он любуется этими всеми горами и фонарями с балкона.

 Сейчас они с Ларисой слушали самую заводную по мнению Скворцова Битловскую вещь – «All my loving».

 — Классно было бы слушать эту песню, разгоняясь по шоссе на хорошей тачке! – сказал мечтательно Витёк, вообразив вдруг, как он сжимает обитый кожей руль, а машина так послушна его нажатию на педаль акселератора. Так захотелось сесть за руль, что Витёк прямо застонал. Битлы, словно дразнясь, корчили ему рожи с портретов на стене.

 — А мне когда-то снилось, что у меня будет муж, у которого есть шикарный белый «Мерседес», — засмеялась Лариска.

 — Да, не хило тебе снится! – улыбнулся Витя.

 — Ага, хочу теперь замуж за шофёра!

 — Тогда уж лучше — за миллионера!

 — Да ну! Они чаще — жирные и жадные.

 — Не скажи. Вот дай мне миллион – и я тоже стану миллионером. Но не жирным и не жадным! – возразил Виктор.

 — Дай! Ха! Миллионер – это тот, кто миллион заработал, а не тот, кому его дали! – сказала Лара, — какому-нибудь простаку дай миллион, и он его быстро растратит. А у миллионера отними – и он его опять заработает. Как-то так.

 — Если бы у меня были такие деньги, я бы уехал в Англию, купил бы там виллу, несколько машин и развёл свой сад, — размечтался Витёк.

 — Да ну! В Англии – скучно! Туманный Альбион! Смок всякий, сырость. Лучше уж на берегу тёплого моря, где-нибудь в Калифорнии! Представь: пальмы, яхты, красивые особняки, полоска жёлтого берега. Среди волн вдали мелькает парусник…

 — У тебя такой вид, будто ты уже имеешь там виллу, — рассмеялся Витёк.

 Перед тем, как ложиться спать, они решили написать песню.

 — Давай, это будет самая снотворная колыбельная! – предложил Витька.

 — Ну, не самая, но снотворная, — согласилась Лара. Она быстро набросала какие – то строчки, начала напевать. Витя подхватил эту мелодию на гитаре, и вот вдвоём у них получилась такая вот милая песня:

      Когда слетаются с неба птицы на озеро грёз,

      Я хочу – пусть тебе приснится

      Страна этих птиц, страна этих роз,

      Страна этих птиц, этих роз…

      Тень пролегла, словно тёмная спица,

      Возле двери в эту ночь почему-то не спиться птицам,

      Что слетелись на озеро грёз,

      Что слетелись на озеро грёз до зари, до зари…

      Тёмные тени легли на ресницы –

      Шепчут, что дня больше нет,

      Но ты не верь им – всё повторится –

      Спи – и наступит рассвет, спи и наступит рассвет…

      Когда слетаются птицы на озеро грёз –

      Я хочу – пусть тебе приснится

      Страна этих птиц, страна этих роз…

      Дай твою руку – сейчас мы простимся,

      Утро даст нам ответ на вопрос,

      Ну, а пока – пусть тебе приснится

      Страна этих птиц, страна этих роз…   

     

 

Абитуриентик

 Витёк толкался среди абитуриентов в коридоре техникума и ждал своего экзамена по математике. Народу было полно, и в основном – парни, как на подбор почти все акселераты – длинные, мощные, галдящие грубыми голосами. Ну, совсем взрослые, даже не скажешь, что – пятнадцать, а некоторым и четырнадцать лет от роду.

 Витю прижали к стенке, но он терпел. Было много народу и жуткая духота. В голове Скворцова монотонно и тревожно пел Джон Леннон; «Cry, baby, cry, make your mother sigh,… cry, cry, cry!». От этой песни становилось не по себе.

 Наконец народ запустили в аудитории. Виктор взял билет и поплёлся за парту. Всё – таки он прилежно готовился, сидя в старом кресле на чердаке. Но примеры были сложноватые. Изрядно помучившись с ними, Витёк пошёл сдаваться.

 Преподаватель долго смотрела на его решения.

 — Это как это? – вдруг удивилась она.

 — Где? – Витька заглянул в свою дурацкую писанину.

 — Вот! Ты умножаешь косинус на икс! Как это может быть?!

 — Не знаю. Тут у вас написано – «косинус умножить на икс»!

 Училка уронила очки.

 — Это – косинус икс, а не косинус на икс! – в сердцах вскричала она, — как фамилия?

 — Скворцов.

 — Это – тот самый Скворцов, который не был ни на одном подготовительном занятии? Я каждый день выкликивала!

 Витька не знал, что ответить. Устно он всё  же кое-что рассказал и получил слабую тройку. Изложение по русскому вышло у него на четвёрку. Короче говоря – семь баллов – это было мало при таком конкурсе – три человека на место. Но Скворцов всё же на что-то надеялся.

 На собрание абитуриентов он пошёл с сестрой Наташей. В актовом зале как на иголках сидели будущие учащиеся – все боялись, что их не окажется в списках. Витёк особенно не волновался. Он с любопытством рассматривал будущих учащихся.

 Меж тем стали зачитывать списки поступивших. Витя услышал несколько фамилий своих одноклассников, но своей так и не дождался. Он не верил своим ушам. Список кончился.

 — Эх, не поступил! – посочувствовала ему Наташка. Скворцов, разбитый и ошарашенный, встал и пошёл по рядам прочь вслед за такими же не поступившими.

 Они вышли с сестрой под холодный серый дождь. Промокли. На душе у Вити скребли кошки.

 — Как я тебя понимаю! – сказала Наталья. – Ведь я тоже не поступила в Универ! Теперь пойду работать куда-нибудь. Но я знаю, что обязательно поступлю на будущий год. И ты не расстраивайся! Была бы шея, а хомут найдётся. Пристроим тебя куда-нибудь.

 Витя не заметил, как очутился дома.

 — Смотри, что я купила! – сказала ему весёлая Лариска, — для нашей группы!

 В комнате на столе стоял маленький синтезатор.

 — Ни хрена себе! – только и вырвалось у Витьки. Теперь он не верил своим глазам, — купила всё-таки? Вот это да!

 — Синтезатор был одноголосый и имел множество регуляторов, тумблеров, кнопок. С их помощью можно было синтезировать самые различные неслыханные и фантастичные звучания. Плеск волны и шум ветра, стук приближающегося поезда и вой сирены. Выстрелы, пальба. Виктора теперь невозможно было за уши оттянуть от этой игрушки. Он почти отвлёкся от своего горя.

 — Ты, музыкант! Скажи хоть, как с техникумом? Поступил? – спросила бабушка.

 — А! – отмахнулся Витька, — не поступил – ну и Бог с ним!

 — То  есть, как это – ну и Бог с ним?! Что же ты теперь будешь делать? Через неделю уже – первое сентября!

 — Ну откуда я знаю?! – разозлился Витя и, выдернув из розетки шнур синтезатора, надел плащ и ушёл на улицу, под дождь.

 Вскоре мать нерадивого сына взяла его документы и пошла к директрисе родной школы № 7. Вредная поджарая Лососиха, как её называли за глаза, прямо взбесилась.

 — Да вы что?! Опять предлагаете нам этого прогульщика? Ни за что!

 В других школах ей тоже отказали, взглянув на оценочки.

 — Ну, и сиди теперь дома, дурак! – заявила сердито мать и швырнула сынку документы, — а кормить я тебя не буду!

 Витёк лежал на диване, держа в руках магнитофон, в котором завывал Харрисон и «нежно плакала» гитара. Настроение его было отвратительным. По телику болтали о ГКЧП, путчистах, баба Катя целый день сидела у телика или обсуждала тему государственного переворота по телефону со своей подружкой Мариной Александровной. На улицах постоянно лил и лил дождь, и была промозглая погода.

 Потом начался сентябрь. Везде уже шли занятия, и все нормальные дети давно учились. Осень вторглась в город. Начались заморозки.

 В один из таких дней Витёк достал из погреба потихаря бутылку самодельного бабушкиного вина и малость «того» — дерябнул от хандры. Он сидел пьяный и злой и слушал музыку. Теперь это были поздние песни Виктора Цоя – об осени, тоске и смерти. Вполне в духе Витькиного настроения.

 — К тебе — Эльнар! – крикнула бабуся и подозрительно принюхалась, — чем это у тебя тут пахнет?

 В комнату зашёл постриженный ёжиком, бровастый и хитро улыбающийся Эльнарчик. За лето он заметно вытянулся, возмужал.

 — Ты чего, бухаешь, что ли?

 — Бухаю, — буркнул Витя, — Будешь? Вино яблочное…

 — Дурак, хи-хи-хи! – засмеялся Эльнар своим дурацким смехом. Пить вино он отказался.

 — Ты где сейчас учишься? – спросил как бы равнодушно Виктор.

 — В «почтовском» технаре, на КИП, — просто ответил Бельдибаев.

 — Прошёл по конкурсу? 

 — Не было конкурса.

 — Это как это? — удивился Витёк.

 — По-всякому, — не стал вдаваться в подробности Эльнар, — учителя у нас клеевые! На дом почти нифига не задают. В столовке классно так кормят. Сидим с Гошей, балдеем весь урок. Двадцать пацанов и десять девчонок. А ты где?

 — В Караганде. Не поступил в технарь.

 — Что так?

 — Не прошёл по конкурсу.

 Витёк махнул рукой и дерябнул ещё рюмашку.

 — Кончай бухать! – возмутился приятель, — вот дурак! Что же ты сидишь? Ну, иди к нам хотя бы! Хи-хи-хи!

 — Кто меня возьмёт туда?

 — Да ты чего?! Директор «почтового» — друг твоего отца! Ты же сам говорил. Один его звонок – и тебя возьмут хоть сейчас, хоть без аттестата. Меня вот дядька пропихнул. Он там работает. А он – всего лишь начальник цеха! А у тебя! Эх, болван! Давай, думай, а я пошёл.

 Витя проводил Эльнара до калитки, задвинул ворота решил позвонить отцу.

  

---

 Мастер профобучения Валентина Ивановна отложила заявление и прочие документы в какую-то папку и с большим интересом взглянула на приумолкнувших отца и сына. Новый ученик показался ей каким-то скромным и заторможенным, но странная интеллигентная вежливость обоих мужчин невольно внушала какое-то уважение.

 — Ну, хорошо, — промолвила мастер, – а почему ты, Витя, выбрал именно наш профиль? У нас есть и другие неплохие специальности, попроще. Монтажники, электромонтёры, теплотехники.  У нас будет трудно, а у тебя, я смотрю, с математикой — не очень.

 — Математику мы подтянем, — сказал отец, прокашлявшись, — уж я то в математике – спец, и его погоняю по предмету.

 — А всё-таки? Почему к нам?

 — Друг у него тут, Эльнар. Знаете такого? Они вместе в школе учились, — ответил за сына отец, пока тот собирался с мыслями, что же ему такое сказать.

 — Эльнар? — Валентина улыбнулась, вспомнив, — знаем, знаем такого. Ну, что ж, раз такое дело…

 Она смахнула непослушную улыбку с лица, что-то отметила ручкой в бумагах. Потом спросила:

 — Как бы ты сам себя охарактеризовал? Какой ты по характеру?

 — Спокойный, — улыбнулся Виктор.

 — Стеснительный он, — угрюмо вставил неприятное, неудобное слово Витькин папаша.

 — Стеснительный? А чего стесняться? Это плохо. Ты знаешь, какие у нас ребята? Боевые, напористые! А какие бабы? Половина деревенских, наглые до невозможности. Смотри — сожрут!

 — Да какой я стеснительный?! Чего такое наговариваешь? – разозлился вдруг Витёк. Он с детства ненавидел это дурацкое слово.

 — Стеснительный, стеснительный, — ехидно настаивал отец.

 — Ладно. В общем, занятия у нас давно уже идут, ребята отучились уже неделю. Так что будешь навёрстывать, парень. Пройдёшь медкомиссию – и в понедельник на учёбу!

 — Но я уже прошёл медкомиссию! В студенческой.

 — Не пойдёт. У нас своя поликлиника. Заводская. Так что – всё по  новой. Ха! У нас даже скорая помощь своя, не то что поликлиника. На-ка, распишись вот здесь!

 В коридоре гремела перемена. Дверь слегка приоткрылась, и в кабинет мастера заглянула парочка любопытных физиономий. Это был Эльнар и ещё какой-то худой и длинный тип. Они насмешливо посмотрели на Витька.

 — Вон тот! Хи-хи-хи! – заржал Эльнар.

 Высокий парень с лёгкой щёточкой пробивающихся под носом усов внимательно и с интересом глядел на Виктора своими смышлеными глазами.

 — А ну – ка брысь! – шугнула их Валентина. Пацаны переглянулись и исчезли.

---

 — Ты не в окно смотри, а на меня! В глаза смотри! – жёстко и холодно втолковывала врачиха – терапевт.

 Почему-то сразу вспомнился лысый Бушуев, заставляющий всех «в глаза-а смотреть!».

 — Значит так. Кровь сдашь дважды, мочу, хирурга пройдёшь, ЛОРа, зубного, кожника…

 Витя слушал терапевта с нескрываемым отвращением. Какая мура! «На всё про всё» понадобится действительно неделя, а то и больше.

 — Ты проходил раньше комиссию?

 — Такую – нет.

 — Ничего, голубчик. Пройдёшь! Тебе у нас понравится. Обещаю! Ступай. Заключение делать придёшь ко мне. Всё!

 Витёк вышел в коридор и, найдя нужный кабинет, с тоской занял очередь. И вновь началось всё это: долгое томительное ожидание, вид на остохреневший коридор, острый запах лекарств, тусклые плакаты «Санбюллетень», зачуханые цветы в горшках у стены, землистый оттенок лиц у ожидающих очереди.

 Через сорок минут Виктор, оцепеневший, словно зомби, пошатываясь, вошёл в кабинет. Подозрительным полушёпотом очкастая бабуся приказала открыть рот. Посветила в каждую ноздрю, поковырялась в ушах. Потом велела закрыть левое ухо, потом правое, и что-то шептала, похоже, числа.

 Не выспавшийся после очередной бессонной ночи Витёк порой не совсем врубался, чего она от него хочет, и врачихе приходилось повторять каждую команду по два раза. Наконец старушка не выдержала. Полушёпот взорвался криком:

 — Правое ухо! Тупой, что  ли?!

 Опять вспомнился лысый Бушуев. «С-скворцов, ты т-тупой, как с-скворечник, н-нах!». Ах, он – тупой? Всё может быть, только Витьку сейчас ни до чего не было дела. Он устал.

 Заняв новую очередь к невропатологу, Витя внезапно встретил Бушуева.

 — С-скворец, н-нах! – обрадовался лысый, точнее – бритый, — есть курить?!

 — Нету

 — А фили т-ты здесь делаешь, н-нах?

 — В шарагу поступаю. А ты?

 — Бля, п-подписку о н-невыезде взяли, условняк дают. Х-хату мы с п-поцыками б-бомбанули. П-понял, н-нет?

 — Понял.

 — Есть курить?!

 — Нету.

 — Бля, нету, нету. Ч – что вы за лохи все, н – нах? Ч – чмари, н – нах! В — вчера одного л – лысого раздели. Т – теперь один хай ищут м – менты, н – нах. А ты чё з – здесь делаешь? А есть курить?! Н – нах…

 «Тупой, что – ли?!» — захотелось крикнуть Витьку, но он благоразумно промолчал.

 — Рук-ки вверх! Встать! Присесть! Закрыть глаза, достать пальцем нос! – командовала невропатолог, помахивая перед носом Вити жутковатым молоточком.

 Сколько всего умного, доброго, вечного и т. д. придёт в голову, пока торчишь в коридоре, перестреливаясь глазами с сидящими напротив такими же ожидающими. Всю жизнь переберёшь! Досконально, до пятнышка, изучишь помятый листочек с тупой надписью «Отоларинголог – годен», «Невропатолог – (тоже) годен», пытаясь вникнуть в тайный смысл этих слов.

 Болото иногда всколыхивается, когда кто-то выходит из кабинета. Серые мумии слегка оживляются. И порой забываешь, зачем ты заходишь и куда.

 Хирург бодро заявил:

 — Раздевайся, да побыстрее шевелись, иначе будешь жить на одну зарплату!

 Витёк ошеломлённо продемонстрировал свои подробности. Бородач удовлетворительно кивнул, что – то брезгливо потрогал рукой в перчатке и сказал:

 — Так, так, замечательно. Абитуриентишка? Так, так, прекрасненько.

 Он черкнул ручкой в бумажке Вити и скомандовал:

 — Одевайся, да поживей. Очередь ждёт!

 Виктор подтянул семейные трусишки, напялил брюки, затянул ремень и вышел.

 Очередь одобрительно зашевелилась, и после него в дверь нырнул коротко остриженный крепыш. 

 Столь дотошная медкомиссия, словно перед отправкой в космос, объяснялась просто. Здание, в сортире которого Витёк в данный момент справлял малую нужду, принадлежал одному весьма секретному заводу, который имел свой больничный городок с озверевшим контингентом дотошных врачей. Политехнический техникум тоже принадлежал ему. Все посвящённые и непосвящённые были в курсе, что здесь всё имеет отношение к атомной промышленности.

 О, вы не представляете, какое это счастье и облегчение – очутиться после всего этого на улице! Назавтра с утра ждали анализы. Море крови и мочи, запах спирта и тоскливые раздумья в полутёмном коридоре. Но это – завтра. А сегодня – свобода, воздух! Последние тёплые денёчки сентября…

 … Ночью под стук огромного будильника Виктора Скворцова мучили беспокойные, с цветным оформлением, поликлинично – кровавые сны в стереозвуковом сопровождении. А утром этот гад, конечно же, прозвонил ему прямо в ухо!

 И вот, переваривая скучный утренний завтрак, Витёк уже ехал в автобусе, согреваясь в бодрой толкучке, пытаясь сдержать нервную дрожь.

 Очередь «на кровь» всегда очень живая. Особенно «засохнуть» не успеваешь. А хотелось бы подольше и подальше. Хотя ожидание смерти порой много хуже самой смерти.

 Впечатлений хватает. Вот из кабинета «анализ крови и мочи» выходят люди, прижимая к пальцу маленькую ваточку, морщатся, суетливо уходят.

 — Скворцов!

 — Вот я.

 — Садись. Сейчас, сейчас…

 Гулкий коридор остался позади. Теперь пейзаж сменился на уютный кабинет с острым раздражающим запахом спирта. Впрочем, алкоголики так не думают.

 Стол был заставлен трубками с ослепительно красной кровью.

 — Давай руку!

 Врач забренчала в тазике с тем, чем прокалывают. Виктор подал правую руку.

 — Какую подаёшь, болван! Левую!

 Он подал левую — с толстыми мозолями на кончиках пальцев от гитары. Врачиха смазала тщательно безымянный палец и быстро уколола. Сразу же начала до боли и мурашек давить бедный палец, но все её усилия выцедить хоть каплю не увенчались успехом.

 — Что за ерунда? Замёрзли пальцы, что ль? Ну-ка, поразомни их!

 Витёк, морщась от боли, поразминал. Врачиха с тем же успехом проколола ещё два пальца и долго их давила. Никакой реакции.

 — Давай другую руку!

 — Я сразу вам её и подавал.

 — Не умничай! Умник!

 Ещё один укол, и кровь ручьём заливает трубочку, капает на стол.

 — У-у! Набежало кровушки! – как-то странно — возбуждённо обрадовалась врачиха и ощерилась в безобразной улыбке. Витьку даже показалось, что у неё мелькнули острые клыки.

 Перед затуманенным взором прощально мелькнули нервные лица, стол, заставленный баночками с мочой, на одной из которых была знакомая надпись «Скворцов». Витёк, тяжело покачнулся и съехал со стула. В голове его ещё пока звучала чья-то озабоченная речь: «Нашатыря! Да побыстрей там!». В нос резко ударило. Пополз отвратительный запах устоявшейся мочи.

---

 Витьке было досадно, что он так глупо начал терять «сознательность» в кабинете «кровозабора», хотя всё правильно – он же с утра ничего не ел, переволновался. Это, как его? Малокровие!

 Он приоткрыл дверь кабинета с надписью «терапевт».

 — Можно?

 Врачиха не ответила. Она продолжала увлечённо с кем – то беседовать. Витя зашёл и скромно присел на скамейку с кожаной обивкой.

 — В чём дело?! Вы же видите, что я разговариваю?! – взвилась тётка.

 Виктор вскочил со скамейки и пошёл прочь.

 — Стой! Эй, ты, как тебя? Что там у тебя? – вдруг переменила тон терапевт.

 — Мне заключение… это… с — сделать…, — парень внезапно заволновался, стал заикаться.

 — Стучать надо! Всё прошёл?

 — Всё, — Витёк подал свою мятую бумажку — «этот – годен, тот – годен».

 — Ага. Так. Чего волком смотришь? Поцарапать меня решил?!

 — Как? Н – нормально смотрю…

 — Психиатра проходил?

 — Нет, — Виктор даже растерялся.

 — Немедленно к нему.

 Медсестра прыснула в кулак и отвернулась. Витёк вышел в полном недоумении. Что предпринять в такой ситуации – он не знал. Он не был ни к чему такому готов. Куда теперь? Неужели – в психушку?!

 — Скажите, а у вас на медкомиссии психиатра проходят? – нашёлся он спросить в регистратуре.

 — Совершенно необязательно, — ответил равнодушный голос.

 Виктор в растерянности вышел из поликлиники и долго бродил по окрестностям, заходя в магазины, разглядывая витрины, книги, и размышлял.

 В конце  концов отчаянная решимость бурно взыграла в нём: «Ах, так?! Это у меня-то, значит, не все дома?! Какого такого хрена?! Да иди ты сама… в психушку!».

 Тут он уже всерьёз разозлился и бросился обратно. Бодро прошествовал через вход, нагло влез без очереди под возмущённые восклицания.

 — Мне только листик занести! – заявил он. Потом подсунул под нос той кикиморе свой листок, и чуть ли не приказал:

 — Сделайте заключение! Мне на учёбу уже надо!

 К его удивлению «кикимора» его даже не узнала. Без слов черкнула подпись и шлёпнула печать.

 Нудное и долгое дело было окончено.

На новом месте

 

 Это было серое хмурое утро. Какой=то зелёный туман плыл над городом и клубился в не выспавшейся башке Скворцова. Весь вечер допоздна он слушал новую кассету «Депеш мод», а до этого целый день пахал с «предками» на «картошке».

 Витёк полоскался в холодной воде из крана, когда вдруг заявился Эльнарчик, как всегда бодрый и улыбающийся, словно японец.

 — Здорово! Хи-хи-хи!

 — Подожди, я позавтракаю хоть, — пробурчал Виктор и сел уплетать яичницу. Эльнар меж тем осторожно разглядывал новую гитару.

 — Почём брал?

 — Семьдесят шесть.

 — Дурак! На фиг она тебе нужна!

 Витёк мрачно посмотрел исподлобья, но ничего не сказал, тщательно пережёвывая пищу.

 — Не боись! – похлопал его по плечу приятель, — у нас группа – что надо! Правда, двоих уже выгнали за поведение. Всех учителей доканываем, ржём на последней парте с Гошей.

 — А это что ещё за пацан?

 — «Арёл» — кликуха! Через «А».

 — Почему — через «А»?

 — Для смеха. «Черномор» придумал и на спину ему тихонько бумажку припечатал, а с первой буквой ошибся. Но с тех пор так и пошло. Даже на доске писали: «Арёл – взрывчатый». Он ещё у нас и взрывчатый. Типчик, скажу тебе я! Длинный Гоня! Но с ним прикольно. По — «щереву»! Нас теперь трое. Такая компашка тёплая. Ещё с нами – толстяк Сева Гаврилин. Но он – баран. «Я в дерьмо не лезу, я в дерьмо не лезу!».

 — А другие пацаны? Кто такой «Черномор»?

 — Ну, там серьёзные есть. Этот – самый главный у нас! Короче, сам увидишь! Хи-хи-хи!

 — Да перестань ржать! – хлопнул Витёк по столу, — и так нервы…

 Вскоре они уже подъезжали на трамвае к «почтовскому» техникуму, которого все учащиеся без исключения называли почему-то «шарагой». Это был современный комплекс из двух серых корпусов, связанных между собой переходом: четырёхэтажное здание учебного корпуса и здание мастерских в виде буквы «Т», в котором располагались также спортзал, актовый зал и администрация.

 К крыльцу вела асфальтовая дорожка, по бокам которой росли смешно, под квадрат, постриженные кустарники. Здесь Витя и Эльнар слились с бодрой нестройной толпой учащихся, двигающейся грызть гранит науки. Да – а, ученье – свет, а неученье – чуть свет – и на работу!

 «Технари» двигались, толкаясь, болтая басовитыми голосами, по дороге, наскоро куря. У самого крыльца парадного входа они вливались в небольшие кучки стоящих и общающихся между собой одногруппников и друзей, или сразу поднимались в здание, исчезая за дверями.

 Возле крылечка на железной трубе, возле причудливой урны в виде пингвина с разинутым ртом, в которую, то и дело, прилетали окурки, восседал высокий худой парень с чересчур отросшими русыми волосами, которые чуть завивались сзади. Он с кем – то здоровался за руку, перекидываясь шутливыми фразами, кому-то махал рукой, усмехаясь. На нём был новый, шоколадного цвета, отутюженный костюм. На лице его, странно знакомом Виктору, украшенном выдающимся носом и лёгкой щёточкой усов, сияла немного ироничная, но в общем добродушная «голливудская» улыбочка.

 Завидя Эльнара, он поднялся во весь свой немалый рост и распахнул широкие объятия:

 — Какие люди! Бек, друг!

 Парень бесцеремонно сграбастал Эльнара своими ручищами, приподнял и поставил на место. Потом, чуть насмешливо, с любопытством взглянул на Скворцова:

 — Что, Бек? Привёл пополнение?

 — Привёл. Мой школьный кент. Хи-хи-хи!

 Обмен рукопожатиями состоялся.

 — Виктор.

 — Георгий!

 — Ну, что? Айда, покурякаем! Ты куришь, Витёк?

 — Нет.

 — А мы с Беком курим. Да же, Бек?

 — Ага! Хи-хи-хи!

 Гоша упорно называл Эльнарчика «Беком». Почему?

 Троица направилась на пустырь, окружённый старыми частными дворами. Здесь стоял заброшенный кем-то, заросший бурьяном и полынью, автобус – рефрижератор «Пингвин» с синей надписью по белому поржавевшему боку: «Продукты». Возле него уже расположились кучки парней и девчонок, предававшихся общению и курению. Возле самой «шараги» курить было воспрещено.

 Гоша достал пачку «Космоса», угостил Эльнара, закурил сам. Витька от нечего делать встал рядом за компанию. Он помалкивал, исподволь разглядывая нового сокурсника, а тот ненавязчиво изучал его.

 «Ишь, ты! Носатый! Неужели, он? Как цыганка сказала. Впрочем, всё ерунда», — подумал Скворцов.

 Георгий затянулся, не сводя глаз с Виктора, потом выпустил в сторону дым и сказал:

 — Опять ты меня не узнал, Витёк.

 Виктор ошалело взглянул на него, силясь вспомнить, где же он мог его видеть.

 — Ну? Вспомнил, что  ли? – насмешливо спросил Гоша.

 — Нет…

 — Давай, вспоминай. У тебя ведь папа  Сан Саныч, а мама – Светлана Васильевна? Еще есть баба Маруся! Ну? Она же с моей бабушкой – родные сёстры! Так что мой батюнчик с твоим – двоюродные братья! Стало быть – и мы с тобой… Кто? Ага! Вспомнил, негодяй!

 Теперь Вите всё стало ясно. Он вспомнил дядю Андрея – невысокого сурового мужчину, плавильщика с комбината. Отец общался с ним очень редко, в основном, по телефону или на семейных праздниках или поминках.

 Память закружила Витька и унесла на мгновение в детство, когда он был летом первый раз в пионерском лагере. Ему было всего восемь лет. Отряд ему попался никудышный. Друзей он не нашёл, зато врагов было хоть отбавляй. Ему приходилось драться каждый день, но неприятели были лучше сплочены и организованы, и Витёк всё время ходил в синяках, но ни за что не признавался сердобольным воспитателям, кто его так разукрашивает.

 Однажды он снова вляпался в жуткую драку. Силы были неравны, недруги уже свалили с ног Витю и ощутимо пинали ногами. Но вдруг раздался грубоватый голос:

 — Это кто вас, говнюки, учил нападать втроём на одного?!

 К ним побежал высокий пацан из другого отряда. Он был старше их на год и выглядел крупнее и сильнее, и сразу же отвешал хороших тумаков двум Витькиным обидчикам, а третий сам удрал. Пацан поднял крепкими руками Витьку на ноги, оттряхнул. Потом взглянул на него сверху вниз, сказал с укором почти взрослым голосом:

 — Ты чего, драться не умеешь? Эх, ты, Витёк! Не узнал меня?

 — Нет…

 — Я – Жорик Орлов! Ну, здравствуй, брат! Кто тебя ещё тут обижает? А ну-ка, покажи!

 — Да не надо! Я сам с ними справлюсь! – отнекивался Витёк.

 — Покажи, давай! Не ломайся, как девочка! Твои враги – мои враги!

 Витька показал.

 — Слушайте сюда, мелюзга! Кто тронет брата – башку отверчу! Поняли?! Не слышу! – подошёл к ним Орлов на опасное расстояние.

 Драчливые недруги угрюмо покивали головами. Вопрос был решён. Братья прошлись немного. Разговаривать было толком не о чём. Жорик пообещал научить Витьку рыбачить, делать пугачи, и между делом поинтересовался:

 — Ты, говорят, на «музыке» учишься?

 Витя посмотрел на Гошу подозрительно: не смеётся ли тот, ведь дворовые пацаны только посмеивались над ним за это, сами они ходили на хоккей, а музыку считали девчоночьим делом, но брат был серьёзен и даже смотрел с некоторым уважением.

 — Да, играю на пианино, — кивнул настороженно Витёк.

 — Клёво! Научишь? «Чижика – пыжика» и «Собачий вальс»?

 — Приходи к нам, научу.

 — Ничего, мы с тобой ещё «стукнемся», братан! – хлопнул Жорик Витька по плечу.

 Вскоре, когда приехала мама, Витя почти умолял её забрать его домой раньше отъезда.

 — Ну, ты что? – удивилась мама, — потерпи маленько, неделя всего осталась.

 — Не хочу, мам! Не могу! Скучно, стрёмно, беспонтово! Хоть вой!

 — Смотри-ка! Словам каким тут научился! Ладно, что с тобой делать…

 К ним вдруг подошёл Гоша, всё это время наблюдавший за этой сценой, и сказал:

 — Тёть Света! А вы меня можете тоже забрать домой?

 — Жорик? А как же мама, папа?

 — Мама всё время работает, а отцу я никогда и не нужен был.

 Светлана Васильевна даже слегка растерялась такому обороту дел. Потом решилась:

 — Ладно, мальчики. Что с вами поделаешь! Прямо бедные – несчастные. Поехали!

 Вскоре мама договорилась обо всём с директором лагеря, и вот они уже ехали домой на заднем сидении надсадно завывающего «ЛАЗа» — маленький светленький Витёк и высокий, сильный и ироничный Жорик.

 Потом братья пару раз ещё встречались в детстве в самых неожиданных местах: то в магазине, в кафетерии, когда покупали пончики и томатный сок после школы, то на котлованах, когда купались там с другими пацанами, и всё время Витьке приходилось вспоминать Гошу заново – так он менялся, мужал, зарастал волосами, одевался в модные шмотки. И вот теперь судьба снова свела их вместе в общей шараге.

 — Ну, здравствуй, брат! Вот и свиделись! – снова подал руку Гоша. Они опять поздоровались. Время до первой пары уроков ещё было, и Эльнар с Гошей принялись не спеша обсуждать последние новости и текущие дела.

 Орлов, попинывая шикарным белым кроссовком «Сэбо» лысую шину брошенного автобуса, рассказывал о том, как бухал и вообще весело проводил время со своим троюродным братцем Женькой, который был по линии матери, а также с его подругами:

 — Я утром открываю холодильник – а там ещё пол – бутылки водяры! Ништяк! Хватаю её и вниз – к девчонкам. Братан ещё спит. Ну, говорю, выпьем, красавицы! Настька «Кузя» — вообще не дура бухануть!

 Витёк встревать в разговор не хотел, он просто разглядывал старую улицу, домишки, деревянные столбы с фонарями. Это было так похоже на его район, где он жил с сёстрами и бабушкой.

 Потом начались занятия. Перед уроками Гоша, конечно, познакомил Витьку со всеми парнями – однокашниками, и те пожали ему руку, назвав свои имена, которые, Витя, впрочем, почти не запомнил. Только их забавные прозвища запали ему в память.

 Здесь был грузный и толстый простяк Сева Гаврилин по прозвищу «Колобок»; колоритный кавказец Дима Горидзе, он же Кукарача; длинный и нестройный Гойка с всегда презрительным лицом; низенький и молчаливый «Слон»; серьёзный и умный Ваня, которого все звали просто «Ваня», без клички. Наверное, потому, что был он хорошо сложен, почти Сталлоне, и мог хорошо двинуть. Никто не рискнул ему дать кликуху. Был вечно смеющийся и дурашливый светловолосый парень «Белый», главный шут и клоун. Ещё были: Рустик «Джеки Чан», Богдан «Хохол» и ещё несколько менее примечательных парнишек.

 Самый крутой и огромный из всех – детинушка с кучерявой как у льва гривой и насмешливым наглым лицом – был заводилой и негласным лидером. Звали его Макс Черногородов, «погоняло» — «Черномор». Это он сразу придумал дать всем прозвища.

 Витёк ему не понравился. Макс сразу стал придираться:

 — Что ж ты одет так, Витёк, как чепушило? Какая-то олимпийка, брюки с пузырями! Так сейчас пацаны не одеваются! Позоришь нашу группу. И выпрямись! Чего согнулся! А ну-ка!

 Черномор грубо подхватил Витька под мышки и выпрямил:

 — Во! Это я понимаю! Сразу стал выше. Будь мужиком! На «видаки» ходишь?

 Скворцов понял, что он имел в виду популярные американские фильмы, которые крутят в видеозалах.

 — Хожу.

 — «Терминатор — 2: Судный день» видел?!

 — Нет…

 — О-о! Тогда ты ничего не видел! Ну, хоть — «Харли Дэвидсон и Ковбой Мальборо» зырил?

 — Нет ещё пока…

 — Чувак! Ты отстал от жизни! Потерянный во времени! Как назовём это чудо? «Скворец»? Не, слишком крупная пташка для него. Он же насекомое! А будешь ты… «Сверчок»!

 Парни сдержанно засмеялись, но отвели глаза, зато очень развеселились девки. Они любили поприкалываться над парнями, а особенно – над чудаками. Витёк был для них «чудилой».

 — Гоня! «Взрывчатый»! – обратился Макс «Черномор» к Орлову, — он же, вроде, твой родственник, ты говорил? Вот и займись его воспитанием! Одень, обуй, как человека, на дискач своди, на «видак» какой — нибудь в видеозал. Подтяни отсталость!

 Жорик подошёл к Вите, иронично взглянул на него и сказал негромко:

 — Ты не обижайся, Витёк, на Макса. Он  правильный пацан. Дело говорит! Завтра я тебе принесу какие-нибудь вещички.

 — Да не надо.

 — Завязывай! Надо. Принесу.

 Орлов снисходительно похлопал Витька по плечу.

 Зазвенел пронзительный звонок, и начались занятия. Всё было довольно скучно. Опять — та же школа с тем только отличием, что уроки были парными. Полная аудитория парней – акселератов, одетых по спортивной моде, пропахших табаком. А также целый ряд вызывающе одетых девиц.

 За окном простиралась осенняя тоска: частный сектор, уходящий к горизонту, заросший уже желтеющими листьями, а вдали над ним – синей полосой горы. Вообще – то вид этот Скворцова немного вдохновил. Простор для полёта от рутины!

 Витёк теперь больше смотрел за окно, на этот горный далёкий массив, словно манящий и зовущий к себе издалека, чем на доску и учителя. Витька вдруг вспомнил, как он ранней весной лазил по этим горам, выискивая подснежники, и ему так захотелось туда, на свободу! Но…

 Скворцов сидел один на задней парте, у окна, и старался конспектировать полусонное бормотание училки. Вскоре ему это наскучило, и он занялся рисованием электрогитар на последней странице новенькой общей тетради, ещё пахнущей краской. Потом он попытался написать стих:

             Я всё смогу, стерплю, преодолею,

             Дерзну подняться, даже если упаду.

             Я холод льда ладонями согрею,

             И что ищу сейчас – я знаю, что найду.

             Найду! Чтоб подхватить, умерить

             И удержать, не обратиться вспять.

             Каждый рождён, чтобы жить, работать, верить,

             Чтобы любить, надеяться и ждать…

 Витёк ещё раз перечитал написанное, усмехнулся. Какой оптимизм! На самом деле в душе его была неуверенность, смятение и тоска. Зачем он здесь?! Опять в клетке, с чужими ему людьми! Учится тому, чему он учиться и не очень — то хочет. А впереди – три года и десять месяцев! Очевидно, то же самое первые дни испытывают люди, оказавшиеся где-нибудь на каторге.

 Бек с Гошей сидели на задней парте на третьем ряду, все уроки рисовали глупые рисунки, сами же над ними смеялись или писали девчонкам записки, доканывая пожилую физичку.

 — Так! Орлов и Бельдибаев сейчас отправятся досмеиваться в коридор! Это что ещё за детский сад?! Вы учиться сюда пришли или ржать?!

 — Мы уже досмеялись, — пробасил Гоша и снова хохотнул. Девчонки тоже покатились от смеха.

 — Сейчас досмеёмся! Сейчас. Ха-ха-ха!

 — Хи-хи-хи!

 — Гоня! – грубо пробасил Черномор, — приглохните там с Беком! Обоим очко порву!

 — Орлов!!! Скотина такая! – физичка хлопнула ладонью по столу, и Гоша, наконец, посерьёзнел, зато Бельдибаев зашёлся истерическим повизгивающим смехом.

 На среднем ряду на последней парте восседал грузный Сева Гаврилин. Он даже сейчас чего – то жевал, чуть пригнувшись и спрятавшись за спинами впереди сидящих Гойки и Слона. Лицо его было носато до чрезвычайности. И это просто вырубало Виктора. Во всём он видел насмешку над легкомысленным предсказанием гадалки. Даже Эльнарчик был носат. И Кукарача. И Гоша. При всём при этом в группе была и Оля, и Олеся, две подружки-хохотушки. Косихина и Худякова. Они и сейчас оглядывались на парней, всем строили свои накрашенные глазки, шептались между собой и тихо хихикали.

 «Ну, цыганка, ну, стерва!» — скрипел зубами Витёк и сам удивлялся, почему он так много уделяет глупому предсказанию столько внимания.

 Он сидел, раздражаясь от глупого смеха двух придурков. Весь боевой дух и желание учиться уже поугасли в душе Виктора. Он сидел один-одинёшенек, и всем было на него плевать.

 На перемене одна девчонка-коротышка со вздёрнутым носиком, которую звали Оксана Зубенко, проходя мимо его парты, фыркнула:

 — Во, девки, гля! Ещё одного кадра нам прислали! Зануда в свитре с дурацкой причёской!

 — Гаврилин! Будешь дружить с новеньким? – смеялись Оля и Олеся.

 — Я в дерьмо не лезу, — отдуваясь, пророкотал толстяк.

 — Сидит, молчит, всякую фигню про нас думает, — обернулась, нахально глядя накрашенными зенками, красотка Ленка Петрова.

 — Хочу и молчу, — буркнул Виктор зло.

 — Хочет… и молчит!!! – покатились от хохота девки.

 — Ой, умора, не могу, бабы! Щас рожу от смеха! – вытирала слёзы Настька Кузнецова.

 Были, однако, и более приличные девушки, которые благоразумно помалкивали и занимались своими делами. Например – Ульянка Дегтярёва, красивая девушка с короткой причёской и белорусской внешностью; Церр Аня, маленькая, но надменно – холодная красотка; Мухатова Акерке, которую все звали просто Оксана, гордая азиатка, похожая на Шемоханскую принцессу и Мейер Валя, голубоглазая, рыжеватая, очень красивая и улыбчивая девушка с лёгкими кудряшками.

 Витя по старой школьной привычке выделил эту Валю из всех девушек в «особенные» и начал потихоньку за ней наблюдать. Да, она была милая. В душе его потихоньку зарождалось к ней волнующее чувство.

 «А может это – ОНА? Ведь сказано было – встречу там, где учиться буду», — невольно подумал Виктор. Теперь на всех уроках, переменах и переходах в другие кабинеты он машинально искал эту Валю, интересовался — что она там делает, думал о ней. Смотрел ей в спину.

 На перемене громадные толпы курильщиков шли по коридорам, сметая всё на своём пути, направляясь через все выходы на пустыри и переулки, а возвращаясь в кабинет, благоухали табачным выхлопом. Все парни, кроме Гаврилина и Скворцова, на перемене уходили курить, поэтому в аудитории оставались практически одни девахи, да и те лишь, что не курили. Вот они и донимали глупыми вопросами Витька, который оставался скучать со своими тетрадями:

 — Витя! Ви — и — тя!

 — Чего?!

 — А ты дружишь?

 — Да!

 — С кем?

 — С пацанами.

 — Ха-ха-ха!

 — Что я смешного сказал?

 — Ой, ничего! Прости – и меня, ду-уру. Ха-ха-ха!

 После третьего урока Эльнар и Гоша прискакали, бешено вращая глазами. Особенно бушевал Орлов.

 — Ни хера себе! – заявил он во всеуслышание, — стоим, курим себе, никого не трогаем, и вдруг — выбегает из ворот того частного дома маленькая шавка, и – тяп меня за ходулю! С–стерва! Я ещё ничего не понял, а за шавкой – какая-то бабка дебильная, и ка-ак даст мне подсолнухом грязным по куртке! Да ещё и обматерила! Сука! Я возмущён, блин! Айда, пацаны, по камню возьмём – и выстеклим ей окна!

 Однокашники прониклись бедой Жорика, только стёкла бить отговорили и отвели его в медпункт в сопровождении училки – делать укол от бешенства. Вернулся он оттуда спокойный и умиротворённый. Бешенство было побеждено!

 После третьей пары все направились в столовую. Она вносила приятное разнообразие в учебный процесс. По конвейеру двигались подносы, полные снеди, и в порядке очереди ученики снимали их с ленты и отправлялись за столики.

 На подносе были — борщ, второе с котлетой, стакан сметаны, салат и кисель. Хлеб лежал нарезанным отдельно на столике у стены в металлическом противне, и им все, кому не лень, беззастенчиво набивали себе карманы, чтобы потом пожевать на уроках.

 Витёк подсел за столик к пацанам-одногруппникам. Рядом расположились ещё несколько парней из группы электрооборудования.

 — Метрологам привет! – сказал Женька Моншевский, лидер наладчиков и троюродный брат Орлова, ставя поднос с едой на соседний столик.

 — Монтёрам салют! – откликнулся Черномор, перемешивая ложкой горячий борщ.

 Гоша Орлов сел напротив Моншевского.

 — Ну, что, братан, рассказывай, что за беда у тебя там с твоей подругой? – подмигнул Жека Орлову.

 Моншевский был складный, упитанный и смазливый парень, чем – то отдалённо напоминающий Элвиса. По нему сохли многие девки, в том числе и некоторые однокашники Орлова.

 — Да, зазналась, кобылка. Я ей  сю-сю, ля-ля, а он мне – гуляй, длинный! – бурчал, откусывая хлеб, кислый Жорик.

 — Не надо «сю-сю, ля-ля»! Ты чего, олень? С тёлкой надо авторитетно разговаривать. Типа – ты прав, она – всегда лева.

 — Не получается. По-всякому разговаривал. Всё равно копытом бьёт!

 — Хм! Хочешь, я с ней «перетрещу»? Внушу ей что-нибудь?

 — Не, брат, я сам. Ты только всё испортишь.

 — Тогда бросай её. Другую окучивай! Мало «бикс», что ли? К «операторшам» приглядись!

 — Нет, я с ней сам «разрулю»! Она всё же мне нравится. Классная деваха!

 Орлов, немного смущённый обществом «старшаков» и деликатной личной темой, начал рассказывать, поглощая пищу, про свой скоропалительный «роман» с Алёнкой Петровой из своей же группы. Это была красивая, но ужасно привередливая девушка. Орлов сам предложил ей дружбу, и они долго ходили вместе по городу, балуясь поцелуйчиками, а на уроках перебрасывались записочками томно – иронического содержания.

 Но вскоре что-то не понравилось Алёнке в характере Орлова, может – излишняя неопытность и мягкохарактерность, а может ей просто захотелось парня покруче, из «старшаков», возмужавшего и влиятельного. Орлов – же был слишком для неё молод, и «Петруха», как называли её пацаны, стала потихоньку «рубить концы и отчаливать».

 — Ладно, братан, это – фигня. Выберешь себе кого получше. Петруха слишком грубая! Девушке это не катит. Девушка должна быть мягкой, удобной и податливой, как подушка! Ха-ха-ха! Ну, ладно, бывай! Настьке привет!

 Орлов был нечто вроде связного по девчонкам для старшаков, раз находился почти в «малине». В группе наладчиков девушек не было. Гоша передавал привет от Женьки для Насти Кузнецовой, а от Пашки «Понтия», приятеля Моншевского – привет для Аньки Церр.

 Витёк в это время дожёвывал котлету, морщась от боли, так как, поторопившись, обжёг себе язык раскалённым борщём. Потому и помалкивал.

 Так прошли первые его три дня в шараге. Днём он скучал, черкая в тетради, а вечером возвращался в свою стихию, где всё было уютно, знакомо и родно. Всё те же тихие огородики, далёкие горы из окна. Старые жёлтые фонари, свет которых он так любил.

 Маленькая его комнатушка ещё хранила в себе прелесть ушедшего лета. Над диваном, на который он заваливался по вечерам, висел живописный коврик, изображающий какой-то восточный городок с пальмами у реки, по которой плыли старенькие лодки и гондолы. Высились пагоды, сидели под пальмами буддийские монахи. Этот коврик когда-то привёз из Кореи его дед, который там воевал.

 Над ковриком висела новая, ещё пахнущая каким-то медовым лаком, гитара с удивительным звуком. Всё в этой комнате было своим в доску – и маленькие стереоколонки над окном, и фото какой-то рок-группы, одетой индейцами, выступающей под открытым небом; и фото дяди Володи, отцовского брата, с трубкой в зубах, который погиб в юности и был поэтом. И карта города на полке для книг, и маленькая стопка дневников, которые Витёк зачем – то писал со скуки лет с двенадцати.

 На столе лежал небольшой кассетник «Электроника 302 – 1», которого Витя в шутку называл «Серёгой» за его однотонный серый цвет.

 — Ну, что ж! Сыграй, Серый, что-нибудь, для души! – с усмешкой промолвил Виктор, нажал клавишу и завалился на кровать.

 Раздались звуки гитары, ситара, и полились удивительные звуки песни «Across The Universe» Джона Леннона. И сейчас же, словно в вихре, по комнате закружилось лето. Оно представилось так ярко и красочно, что Витя даже зажмурил глаза.

 Там было зелёное море листвы, с лёгким шелестом колышущееся внизу, видимое со старых крыш, утопившее город в свою благодатную прохладу. Машины мчались, плавя шинами асфальт, искрилась под солнцем речка. В небе клубились причудливыми башнями удивительные облака…

Практическое обучение

 

 — Вставай, сурок! В училище пора! – проворчала баба Катя, тряся Виктора за плечо, — сейчас водой буду поливать!

 — А? Что? – Витёк подскочил и понял, что это  серое осеннее утро, и пора в шарагу. Рядом с подушкой стоял кассетник с нажатой клавишей. Плёнка давным-давно дошла до конца, но автостопа тут не было, и чудо-аппарат всю ночь тихонько шипел динамиком, работал моторчик, горел красным огоньком индикатор питания, а Витя спокойно дрых.

 — Ты что, не раздеваясь, так и спал? И магнитофон не выключил. Жжёшь зазря электричество! Иди завтракать!

 — Да, да! – Виктор ещё немного посидел на диване, уткнувшись в ладони лицом и, наконец, встал и пошёл, по обыкновению своему, плескаться в холодной воде.

 Вскоре он уже был в гулком шумном коридоре техникума. В ожидании начала уроков под закрытой дверью столпились парни и девчонки. Витя присел у стенки, теребя пакет с тетрадями.

 — Э! Новенький! Как там тебя… Сверчок! Ты чего, свинья, не здороваешься?! У нас так не принято! – сделал ему грубое замечание огромный кучерявый Черномор. Витька поднялся и по – очереди перездоровался со всеми парнями за руку.

 — Во! И так у нас всегда по утрам должно быть! – хлопнул верзила Скворцова по локтю, — и вообще – никогда не отрывайся от коллектива, если хочешь с нами учиться и дальше нормально жить. Чего у стеночки в стороночке присел? Вставай с нами! Вот так! Ну, как? Всё нормально?

 — Порядок! – чуть смущённо улыбнулся Витёк. Макс поворошил его немытые волосы.

 — Опять шевелюру не промыл! И не переоделся в годноту какую-нибудь! Где Гоня?! Я ему фуфел начищу! Почему за братом не смотрит?! Чтобы в последний раз так приходил сюда! Ты понял?!

 — Понял.

 — Ну, то-то же. Учить вас, баранов… Ты с нами?

 — Куда?

 — Курить.

 — Не, я не курю.

 — У нас ещё один «спортсмен», мужики. Колобок, Васёчек и Сверчок. «Трудовые резервы», мля. Спортом занимаешься?!

 — Нет.

 — Тогда какого лысого ты не куришь?! Э-хе-хе, Сверчок, Сверчок… Ладно. Парни! Кто курить – те за мной!

 Макс Черногородов ушёл на улицу курить, за ним потянулись остальные. А Витька сел на подоконник, свесив ноги на горячую батарею отопления.

 К нему уже бодрым шагом подходил Орлов. Нехотя поздоровавшись, он спросил:

 — Бека не видал?

 — Ещё не пришёл пока.

 — Странно, странно… На вот, держи!

 Гоша протянул большой красный пакет. Там были джинсы, какие-то рубахи и свитера.

 — Потом посмотришь. Дома. Это тебе. Новый имидж. Померишь, что не подойдёт – тащи обратно.

 — Спасибо, Гош!

 — Рано пока спасибо. Померяй сперва.

 Орлов в тоске присел на подоконник. О чём разговаривать с этим скучным Скворцовым – он не знал, и поэтому помалкивал, поглядывая в сторону.

 Наконец появился Эльнар. Гоша вскочил ему навстречу с широкой улыбкой:

 — Бек, друг! Я тут уже заждался!

 — «Взрывчатый»! Привет, привет! – прогнусавил Бек.

 — Айда, покурякаем! – подмигнул Орлов.

 Гоша поставил фирменную зелёную сумку на подоконник, рядом бросил свой пакет Бек, и они умчались курить.

 Витька с красным пакетом остался у батареи один. У другого окна сгрудились девчонки, болтая между собой, чуть поодаль — скучали маленький рыжий Васильев и толстяк Гаврилин.

 Тем временем к кабинету неспешным шагом подошла ещё одна девушка с обесцвеченными волосами, в белом свитере и джинсах, с явно не выспавшимся, плохо и наспех накрашенным, но симпатичным лицом. Она, казалось, была не здесь, а где-то далеко, и на окружающую реальность смотрела с каким – то лёгким удивлением, непониманием и даже презрением.

 Девушка неуверенно подошла к окну, где стоял Скворцов и встала рядом, держа двумя руками свою сумку. Она посмотрела вскользь на Витька и отвела глаза, слегка покачивая сумкой. Щёки её пылали каким-то нездоровым румянцем. Она прокашлялась в кулак.

 Лицо её Витьку показалось очень знакомым, но он не мог вспомнить, где же он её видел. Ведь видел же! Но где?!

 — Привет! – сказал он и улыбнулся ей.

 — Привет, — одними губами холодно и равнодушно ответила девушка и настороженно – презрительно посмотрела на Витю.

 — О! Какие люди! – насмешливо воскликнула Настька Кузнецова и всплеснула руками, — и я б твою же мать, Овчина! Явилась – не запылилась. Как «коротала», так и дальше иди, гуляй!

 — Я болела, — хрипловато ответила девушка и снова глухо кашлянула. – У меня справка есть!

 — Ага, знаем твои справки. Тётя, врач, новую нашлёпала! Мне бы такую тётю, девки! Выдра ты деревенская!

 — Пасть прикрой, мыромойка, — хрипло и презрительно сказала девушка и отвернулась.

 — Я тебя урою, швабра! – пообещала «Кузя». – Погоди, уродина!

 Их неприятный разговор прервало внезапное появление нового персонажа.

 — Ага, Скворцов! Вот ты мнэ гдэ попалса!

 Кто – то грубо схватил Виктора за шиворот. Витёк обернулся и увидел низенького полного физрука, армянина, по кличке «Толстый». Он был в синей спортивной форме, с классическим свистком на шее и журналом в руке. Глаза его вращались от злобы.

 — Ты почэму нэ ходищ на моы занятия?!

 — У меня формы нет, — брякнул первое, что пришло в голову, Виктор.

 — Формы нэт?! Ах, ты… Ты посмотри на сэбя! Шкилет ходячый! На тибэ же всё висыт! Ну?! Как на пугале! Я тибэ покажу, как нэ ходыть на занятия! Я так сдэлаю, что ты попляшэш! Потом напрасно будэш бэгать за мной! Сдэлаю так, что тибя нэ допустят к экзамэнам! Ну?!

 Он ещё долго распалялся в таком же духе, а окружающие только посмеивались.

 — А это кто?! – воскликнул физрук, глянув, прищурившись, на давешнюю девушку, стоящую неподалёку, — Овчинникова?! А ты почэму нэ ходишь на занятия?! Посмотри на сэбя! Волосы распустила, ссутулилас! «Вшивник» твой на тэбе висит. Вэдьма! Просто вэдьма!

 Овчинникова с ужасом посмотрела на «Толстого», покраснела, но промолчала. Девки покатывались со смеху.

 — В общэм, я смотрю – вы стоитэ друг друга! Два привэдэния! Позор! Тэбе и тэбе – последнее прэдупрэжднениэ!

 Физрук резко потряс своим пальцем на Витька, потом на Овчинникову, словно благословляя, и пошёл прочь, возмущённо размахивая руками. Потом остановился около другой группы и на кого-то тоже начал орать, перемежая свою речь словами «почэму» и «высит всё».

 Овчинникова посмотрела исподлобья на Витька уже как-то по-другому, застенчиво — лукаво улыбнулась и сказала:

 — Что, влетело нам?

 — Не говори, — тоже улыбнулся Виктор. Он вспомнил девушку из студенческой поликлиники.

 Алёна посмотрела на него, потом на маленькие часики под белым рукавом и спросила:

 — Ты курить пойдёшь?

 Витя, недолго думая, согласился, и они пошли. Выйдя за периметр техникума, парень и девушка встали возле линии теплотрассы, обшитой жестью. Алёна достала из сумочки маленькую длинную пачку сигарет, предложила ему. Витя, пожав плечами, взял длинную тонкую штучку «More», Алёна – тоже, потом она чиркнула зажигалкой.

 Виктор заметно волновался. Он хотел курить не в себя, но от волнения поневоле нахватался дыма. Алёна что-то рассказывала про то, что в общаге ей тесно с дурами, а дома дядя пьёт и выступает, и что ей нужна квартира. Витя кивал, хотя толком не понимал, что она говорит.

 — Есть у тебя на примете кто-нибудь, кто хату сдаёт?

 — Нет, вроде… Не припомню. Но я поспрашиваю.

 — Поспрашивай, а? Задолбало уже в общаге. Я там с тоски завою.

 — Хорошо.

 Она, не докурив, выбросила окурок, потом виновато улыбнулась:

 — Пошли? Скоро звонок.

 Скворцов кивнул, зачем-то затушил сигарету, обжёг при этом пальцы, потом просто выкинул её за трубы. Они двинулись назад. Голова у Витька кружилась, словно он тяпнул хорошего стопаря. В ушах свистело.

 Начались уроки. Всё было вроде бы как обычно, но положение Виктора в новом коллективе становилось всё более шатким. Парни относились к нему настороженно и непонимающе. Всё чаще они «игнорили» его вопросы, попытки заговорить, а по утрам некоторые уже не считали нужным подавать ему руку. Вокруг Витька сгущался вакуум отчуждения.

 А тем временем и девки начали крепко доставать его. Они строили ему глазки, пытаясь «засмущать», говорили непристойности, всё время подкалывали, ржали и откровенно издевались.

 В женских коллективах мужики всегда подвергаются некоторому прессингу. Либо ему откровенно симпатизируют, либо начинают доставать. Витёк оказался во второй ситуации. Он был один и держался скромно, и поэтому ему было тяжело.

 Особенно наседали две дуры – Косихина и Худякова. Они держались всегда вместе, и девки стали называть их лесбиянками. Переиначивали презрительно их фамилии на Сосихина и Хуекова, но те только глупо хихикали, строили всем глазки и распевали не к месту популярные песенки.

 Сперва они подкалывали Эльнарчика.

 — Американ – бой, уеду с тобой! Ха-ха! Эльна-ар! Выбирай, которую из нас?

 Бек только хихикал, и «лесочки» переключились на Скворцова. Он словно оказался в курятнике, и куры налетали на него со всех сторон — только успевай закрывать рукой глаза, чтобы их не выклевали.

 Всё это начинало ему крепко надоедать, и на одну из назойливых мух Витя даже ругнулся матом, послав куда подальше.

 — Ах, так! – воскликнула Оксана Зубенко, маленькая злая собачонка, — ну, козёл, ты здесь долго не протянешь! Выживем! Девки, не общайтесь с ним! Он какой- то дикий!

 На физкультуре, которую Виктор, наконец, сподобился посетить, его поставили на ворота. Игра в футбол была на улице, под ещё пока тёплыми лучами осеннего солнца. Витька как всегда не выспался и пропускал голы один за другим, чем навлёк на себя немилость спортивных однокашников. Они откровенно материли его, а после игры главный спортсмен Ваня просто хлопнул со всей силы ему по спине.

 Гоша и Бек совсем отдалились от него, весело чирикая между собой, а с Алёнкой Овчинниковой у него получился откровенно идиотский разлад. Опять же на физкультуре, во время бега по кругу в зале, Витька споткнулся и случайно ударил своим кроссовком впереди бегущей Алёне по ноге.

 — Ай! Дебил! – вскрикнула она, покраснела, растирая ногу своими ладонями, и одарила при этом Витю таким злым и презрительным взглядом, что он даже не решился извиниться перед ней как следует, только бросил неуклюжее: «Прости, я не хотел!», но было уже поздно. Алёна больше не разговаривала с ним.

 На большой перемене, после столовой, чтобы не торчать вместе со всеми целый час под дверью в коридоре и не выслушивать очередную дичь от Косихиной и Худяковой вместе с Зубенко под издевательский смех Кузнецовой и Церр и презрительные косые взгляды парней, Скворцов просто уходил на автобусную остановку и сидел там на одной из пяти свободных лавочек.

 Здесь же, на остановке, стоял газетный киоск, в котором продавались периодические издания, книги и прочая бумажная продукция. Также в нём висел плакат Виктора Цоя. Певец сидел весь в чёрном, держал в руках гвоздики и грустно смотрел на прохожих. Внизу была строчка из песни: «Я всегда любил ночь. И это моё дело – любить ночь, и это моё право – уйти в тень».

 Прошло чуть больше года с тех пор, как Цоя не стало, но его популярность, казалось, только увеличивается. Особенно его обожали парни, стремясь во всём подражать своему кумиру. Во многих дворах и парках на лавочках по вечерам слышался бой полурасстроенных гитар, и хриплые голоса пели: «Но если есть в кармане пачка сигаре – ет…» или «Снова за окнами – белый день, день вызывает меня на бой!».

 Виктор, который день видел этот плакат, а теперь он уже не выдержал, достал деньги, отложенные на проезд и прочие расходы на всю неделю, решив ходить пешком, и купил его. Немного полюбовался им, потом свернул аккуратно в трубочку и спрятал в пакет.

 Вечером того же дня Витёк снял дома в коридоре никчёмный календарь с корзинкой цветов и яблок и «прикнопал» изображение своего тёзки. Здесь тоже был календарь на этот год. Бабушка немного поворчала, потом смирилась. Только сказала: «Какой хмурый! Смотрит волком исподлобья. Кто зайдёт – испугается!».

 А автобусы всё подъезжали и подъезжали к остановке, пассажиры заходили в салон. Двери закрывались, и автобусы ехали дальше. Ехали и ехали. Домой ехали. Так хотелось запрыгнуть в них и умчать прочь. Подальше от всего этого дерьма.

---

 В пятницу было п/о, то бишь практическое обучение. Оно проходило в две смены в специально оборудованных мастерских. Витёк учился с двух часов. Гоша тоже, а Бек с Гаврилиным попал в утреннюю смену.

 Мастер практического обучения, Валентина Григорьевна, строгая и сухощавая пожилая тётушка проводила инструктаж. Ученики все были в рабочих комбинезонах и в синих беретах, которые выдали накануне.

 Весь «актив» парней, вроде Черномора, Вани, Гойки, Слона, Рустика, Богдана и Белого попросились в первую смену, это было удобней. В вечерней смене собрались ребята поспокойней, девять более флегматичных и дружелюбных: староста Лёня Поляков по кличке «Леший»; маленький Васильев; худой, нервный и тщедушный, похожий на ученика младших классов, Калинин Дима; а также — Савичев, Попов, Зиновьев и Мейербаев. И конечно, Скворцов и Орлов. Когда их фамилии выкликали на физкультуре или п/о, все постоянно посмеивались: «наши птычки».

 Также здесь было пять девушек, но как баланс – самых «отпетых» заводил: Кузнецова, Церр, Петрова, Мухатова и Дегтярёва. Эти, конечно, были боевыми девахами, но казались более умными и смышлёнными, вели себя более гордо и не опускались до тупых приколов Косихиной, Худяковой и Зубенко.

 Перед уроком учащиеся строились в шеренгу по росту. В начале шеренги возвышался улыбающийся Гоша. Он был без обязательного берета.

 — Орлов, где берет? – раздражённо спросила Валентина Григорьевна.

 — На мне! – невозмутимо ответил Жорик. – Только он невидимый!

 — Что?!

 — Шапка – невидимка!

 Девки засмеялись, парни хмыкнули.

 — А сапогов – скороходов у тебя случайно нет? Клоун! Первое замечание! Будет три – выгоню. Сапоги как раз пригодятся!

 Мастерица ещё что-то проворчала, и учащиеся расселись на забавную эстакаду скамеек, возвышающихся над «мастачкиным» столом.

 — Тема сегодняшнего занятия та же, что и на прошлом уроке – «Спецтехнология электротехнических и монтажных работ», — объявила Валентина Григорьевна, — собираем схему на стендах. Значит, так. Условия работы при подаче напряжения на стенд: «Лампа – один» горит ярко и больше ничего не происходит. При нажатии кнопки «пуск — один» — «лампы — один, два и три» – горят ярко, и электродвигатель вращается в одну сторону. При нажатии кнопки «пуск – два» — «лампы — один, два и три» горят тускло, а ЭД вращается в другую сторону. Не забудьте правильно разместить амперметр и вольтметр. Всем понятно?

 Мастер обучения долго объясняла принцип схемы, диктовала, а ученики писали всё это с сосредоточенными лицами в свои общие тетради.

 Скворцов сидел с отсутствующим видом. Орлов, почти не разговаривающий с Витьком, сидел рядом, сложив руки в замок и уткнув подбородок в вытянутые большие пальцы. Вид у него был многозначительный и ироничный: мол, да, интересно, что там дальше?

 — Когда соберёте схему – подходите ко мне. Я включу на пульте ваш стенд – и не дай Бог хоть одна лампочка грохнет! Свои приносить будете. В общем, будьте внимательны, не подавайте две фазы — триста восемьдесят вольт на электролампочки, они – на двести двадцать. Поняли? Приступайте.

 Ребята облегчённо зашевелились, выползая с эстакады скамеек к стендам, на которых были привинчены различные приборы – электродвигатель, три лампы, рубильник с двумя чёрными и одной красной кнопками, магнитные пускатели и прочее.

 Девушки с разрешения мастерицы включили громко магнитофон с кассетой новомодной этой осенью группой «Технология», которая чем – то напоминала по мрачному стилю «Депеш мод». Нервные и немного безысходные, но, в общем, деловые электронные ритмы навевали своеобразный технологический и рабочий настрой. Музыканты пели:

          Нажми на кнопку, получишь результат,

          И твоя мечта осуществится.

          Нажми на кнопку! Ну что же ты не рад?

          Тебе больше не к чему стремиться…

 Витя набрал разноцветных, длинных и коротких, проводов из коробки и почесал тыковку. С чего начать? Решил связать кнопки с пускателями. Пока он возился так, раскручивая и закручивая винтики контактов толстой отвёрткой, он совсем погрузился в транс, почти не замечая шуточек и весёлой болтовни рядом возившихся однокашников.

 Рядом с ним остановилась вечно хмурая Григорьевна. Посмотрела оценивающе его манипуляции с проводами и заметила:

 — Скворцов! Где твой индикатор?

 — Какой ещё индикатор? – удивился Виктор.

 — Я же всем, по-моему, русским языком сказала, что все должны иметь специальную отвёртку – индикатор напряжения. Как ты фазы будешь проверять? Как проверишь контакты и соединения?

 — Но я только недавно пришёл на учёбу и не знал об этом! – резонно возразил Витёк.

 — Понятно. На следующее занятие чтобы принёс.

 — А где её взять-то?

 — Купить! В хозяйственном магазине! Так, Орлов! Ну-ка, иди сюда!

 Подошёл Жорик, с любопытством поглядел на Витька.

 — Помоги ему. Он же не был на предыдущих занятиях. И дай ему свой индикатор попользоваться.

 — Пожалуйста! – ухмыльнулся Орлов.

 Григорьевна прошла по рядам дальше. Жорик иронично оглядел то, что успел наляпать Витя и промолвил:

 — Ой, Витёк, Витёк! Вот у тебя – видишь? Замыкание! Включат – сразу вышибет защиту! Кто ж так соединяет? И провода возьми подлиннее! Они же у тебя никуда не дотягиваются!

 Гоша всё бросил и взялся помогать Вите. У него всё довольно ловко получалось. Руки так и летали туда-сюда. Он уже стал прилаживать провода к лампам, как его оторвала от работы Петрова, капризным тоном протянув:

 — Жори-ик! Ну, ты чё?! Нашёл, с кем связаться! Сверчок пусть сам делает! Помоги лучше мне-е! У меня ничего не получается-я!

 — Ладно! Горе ты моё! Короче, Сверчо… тьфу, Витька! Цепляй вот это сюда, а вот эту фиговину – на контакты пускателей! Не забудь, что тусклые лампы – это последовательное соединение, а яркие – параллельное.

 — А как сделать последовательное? – захлопал глазами Виктор.

 — Разорви вот здесь и здесь контакты – и ток пойдёт последовательно через все лампы!

 — Да Жори-ик!

 — Иду, Ленка, иду!

 Таким образом Орлов, отрываясь от своей работы и помощи Петровой и Церр, периодически подходил к Виктору и, ухмыляясь, показывал, как и что надо. Постепенно и Витёк кое-чему научился.

 Потом стемнело, настал вечер. Учащиеся отправились в столовку. Там было почти пусто, чем днём, поэтому и непривычно. Горело лишь несколько ламп в углу, где устроилась на ужин группа «КИПовцев». Где-то в мойке гремели посудой, и эхо отражалось в зале, дробясь в мелкие щелчки, сыпавшиеся на столы и пыльные фикусы, стоящие у окна.

 Витёк отрешённо жевал свою еду за отдельным столом, когда к нему привязался заметно выпивший парень из группы теплотехников по кличке Шифер. Сперва он прицепился к девчонкам, весело с ними покалякал, громко гогоча. Потом стал обращать пристальное и весёлое внимание на Виктора, одиноко восседающего за столом у окна. Девки с усмешками показывали на Скворцова и явно говорили какую-нибудь гадость. Этого было достаточно, чтобы Шифер переключил своё навязчивое и неприятное внимание на Витька.

 Он подсел за его столик, сложил руки перед собой и насмешливо уставился на Виктора. Дебильная чёлка падала ему прямо на глаза.

 — Здорово! Угу! Витя? Ты – Витя? У-а-га-га!

 — Я – Витя. Тебе чего?

 — Говорят, ты дурачок. Это правда?

 — Кривда.

 — У-га-га! А ты и правда какой-то не такой, Витя! Хочешь быть моей шестёркой? Будем ходить с тобой всемером! Га-га-га!

 Витёк презрительно посмотрел на девок, сидящих за дальним столиком, которые своими накрашенными глазками пялились в их сторону и тоже хихикали.

 В этот момент за столик подсел кент и приятель Шифера – отчаянный и агрессивно – дикий гопник Агафон из той же группы. Он резко просверлил Скворцова своими бешенными глазами и басом воскликнул:

 — Есть курить?!

 — Нету, — Витька уже понял, что фраза «не курю» здесь воспринимается как признание в чём-то позорном.

 — Э! Завтра пачку в шарагу принесёшь. Ты понял?!

 — Да ещё такие, какие мы скажем, — с издевательской улыбочкой поддержал его Толик Шейфер.

 — Ну, это вряд ли, — замороженным голосом парировал Витёк, встал и понёс свой поднос с грязной посудой к окошку мойки.

 — Я не понял?! Ты чё то сказал, э-э?! Фью! – послышалось Вите в спину. Он, чувствуя, что холодеет и от липкого страха, и от накатывающей на него волны агрессии и возмущения, решил вдруг, что если его сейчас начнут здесь бить, он обрушит свой поднос на голову… кому? Агафону, конечно! А потом схватит стул и звизданёт им по роже Шиферу, прямо по этой идиотской чёлке! Витёк ажно вспотел, представив эту дикую, словно в боевике, сцену. Руки его нервно подрагивали.

 Но продолжения не последовало, только Агафон крикнул ему, уходящему из зала вслед:

 — Я тебя в шараге найду, поц!

 — Готовь бабки, Ви-итя! Ты попал на бабло! – со смехом добавил Шифер. Они на пару загоготали. Догонять им кого-то сейчас было лень.

 Витёк прошёл по тёмной алее между столовой и мастерскими, зашёл с чёрного хода, поднялся на второй этаж плохо освещённой гулкой лестницей и зашёл в пустую мастерскую. Никого пока здесь не было. Однокашники толклись где-то за кирпичного цвета будкой, курили и оттягивали время.

 Он сел на прохладный подоконник перед высоким окном и уставился в окно отсутствующим взглядом. Руки всё так же подрагивали, в ногах была слабость от нервного напряжения и отчаяния.

 За окном был вечер, мягко горели неоновые синие фонари, проезжал трамвай, мигал светофор. Был одиноко и пусто. Но и как-то волшебно – нереально от ночной картины.

 Всё так же играл магнитофон, ту же кассету, которую крутили по многу раз. Звучала грустная и ностальгическая песня:

              Танцы вдвоём, странные танцы,

              День переждём – не будем прощаться.

              А ночью начнём странные танцы.

              Танцуй под дождём

              В переходах подземных станций.

              Танцы вдвоём…

              Странные танцы…

 Переборы печального фортепиано завершились таинственным гулом длинных туннелей метро. Вите даже как бы почудился запах сырой штукатурки, холод бетонного пола и рельсов, тусклые огни…

 Неподалёку пришли и расположились поболтать девки. На Витьку они совсем не обращали внимания. Обсуждали своих парней, матерились и препирались:

 — Дура!

 — Сама дура!

 — Пошла нафиг! Захапала себе Женечку! А я его первая заметила!

 — Гуляй со Взрывчатым. У вас, смотрю – идиллия! Вон он как тебе бегает, помогает, как зайчик! Ха – ха!

 — Нафиг он мне нужен, дурак!

 — Коней на переправе не меняют! Кто успел, тот съел!

 — Девки! На дискотеку сейчас идёте? Кто со мной?

 — Я!

 — Да все пойдём. Сегодня со старшаками будем танцевать. Лафа!

 Вскоре пришли парни, снова взялись за свои схемы. Кругом были чужие равнодушные лица, холод, мрак.

 «Всё, хватит!» — решил Витёк, — ухожу, больше мне здесь делать нечего. Пересижу годик дома, за тунеядство сейчас не тягают. А может – и работать устроюсь кем-нибудь. А там – в тот техникум или в другую школу… Хоть куда! Может – вообще в университет? Подальше от рабочего быд… класса! Завтра же ухожу!».

 Витёк уже уверенно спрыгнул с высокого подоконника и направился к своему стенду. Быстро доделал схему, потом пошёл сдавать её с грехом пополам Григорьевне. Та недоверчиво и мрачно поглядела на него, потом включила его стенд. На нём загорелся предупреждающий огонёк.

 Мастер нажала одну кнопку, другую. Всё работало, только двигатель в другую сторону не вращался.

 — Кому ставить оценку? – спросила Григорьевна, — Орлову или тебе?

 — Мне, конечно. Он просто разьяснил.

 — Ну, неплохо для первого раза. Даже лампочки не бахнули. Четыре!

 Витёк кое-как дождался конца занятий и, переодевшись, твёрдым шагом, стараясь не оглядываться назад, двинулся к выходу. Домой. Позади было прошлое.

 Сзади вдруг негромко свистнули.

 «Начинается! Кажется, подкараулили, сволочи», — мрачно подумал Витя и медленно обернулся. У раздевалки в кожаной куртке и с сумкой в руках стоял Орлов.

 — Витёк! Ты что, уже домой намылился?

 — Да! А что ещё делать?

 — Подожди меня немного! Сейчас вместе пойдём. Куда так втопил?!

 — Устал. Домой хочу! Да и думал, разбежались все уже, — пожал плечами Витя.

 — Какое там! Все на дискач попёрлись! Я то сам эту попсу не люблю. Айда, Алёнку вытащим оттуда и все вместе пойдём!

 — Ладно, пойдём.

 Витёк вздохнул и поплёлся за Жориком. Они вышли на вечернюю улицу, подошли к открытым окнам спортзала, откуда неслась громкая музыка и где мелькали огни цветоустановок. Слышался гомон танцующих, оживлённые крики девчонок.

 — Постой-ка, Витёк, здесь, я сейчас! – сказал Гоша, подтянулся на руках и исчез в открытом окне. Некоторое время Виктор оставался один в сверчковых сумерках. Он размышлял о том, зачем ему всё это надо – Орлов и его тёлка, их болтовня и отношения. А не пойти ли ему домой? Достало всё, и Орлов в том числе.

 Гремели песни новомодного репера Ice MC. Сначала певец быстрым речитативом прочитал свой рэп, потом пошли наигрыши на электропианино. Зазвучал довольно мелодичный и немного печальный мотив припева:

      Easy! Easy to remember! So easy! Easy to remember!

 Витька смотрел через открытое окно на отчаянно танцующих и веселящихся молодых людей, а на душе его было как – то тоскливо и одиноко. Но мелодия ему понравилась.

 Вскоре у открытого окна появились две тени. Они спорили.

 — Алён! Пойдём домой, чего ты?

 — Гошенька, да ты гонишь?!

 — Что, скажешь — мой рейтинг пошатнулся?

 — Давно, блин! Ступай домой, Орлов! Спать! Детское время уже – баиньки! Тебе нашлась замена.

 — Ну и пошла ты…

 — Са-ам иди-и!

 Жорик одним махом перепрыгнул через подоконник и приземлился на ноги прямо перед Витьком. В окне вдруг мелькнула очкастая рожа мужика. Это был Копейкин, самый демократичный и деловой из мастеров, похожий на популярного ведущего Влада Листьева. Поговаривали даже, что он занимается бизнесом и связан с криминалом. Это он устроил дискотеку.

 — А, ну! Стой, козёл! По окнам лазить?! Какая группа? Стой, тебе говорят! – крикнул Копейкин.

 — Рванули! – шепнул Орлов, дёрнув Витьку за рукав, и они рванули со смехом в темноту. Остановились они только лишь на остановке трамвая. Здесь было темно, стояло много лавочек, и никого не было.

 — Падай! – скомандовал Гоша, и они присели на деревянную лавку. Гоша достал сигареты.

 — Будешь? А, ты же  спортсмен!

 Он закурил, небрежно бросил спичку под лавку, выпустил струю дыма на синий свет фонарей. Потом достал из сумки бутылку вина. Отхлебнул пару глотков.

 — Классно! – пробормотал он тихо, — ты пьёшь хоть?

 — Иногда. Для настроения.

 — Наш человек. Делай!

 Витя зябко передёрнул плечами и отхлебнул прямо из горла. Нутро приятно зажгло. Стало комфортно и уютно. Напряжение и тоска постепенно отходили на задний план.

 — Ленка, зараза, не любит, — пожаловался Гоша, — но красивая, блин, дура!

 — Бывает, — не зная, что ответить, пожал плечами Витёк.

 — А у тебя, Витёк, есть девушка? – спросил с любопытством Орлов, стряхивая пепел.

 — Была, — вздохнул Витя, — думал – любит, а она, стерва, обманула…

 — Ни хрена себе! – искренне возмутился Георгий, сочувствуя сейчас любому обманутому, — давай её накажем!

 — Зачем?

 — А что? Они нам яйца крутят, динамят по-всякому, а мы должны только плечами пожимать?!

 — А как ты её накажешь? – поинтересовался Скворцов.

 — Да элементарно, Ватсон! Например – такси ей закажем на дом, и пусть платит потом за ложный вызов! Наши пацаны так делали.

 — Глупо как-то, — прямо передёрнулся Витёк, — Да и потом – у неё другой есть. Всё пролетело давно, прошмыгнуло, затёрлось…

 — Эх, добрый ты человек! – с сожалением вздохнул Жорик.

Он вдруг как-то по — новому взглянул на Скворцова, оценивающе.

 — А ты, вообще, где живёшь, Витёк?

 — На «квартале».

 — А я у сорок пятой аптеки! Музыку слушаешь?

 — Обязательно. С утра и до ночи. Когда время есть.

 — Что-нибудь попсовое? – поморщился Георгий, — Фристайл, Кар – Мэн, Рэп?

 — Рок.

 — Ро – ок?! Врёшь! Какой рок?

 Витёк удивился:

 — Как какой? Всякий. Наутилус, Цой, Кинчев.

 Про «Битлз» он благоразумно промолчал.

 — Цо-ой?!

 — Цой!

 — И как ты к нему относишься? – осторожно спросил Гоша.

 — Тащусь. Все песни наизусть знаю. У меня все его альбомы есть. Только вот «сорок шесть» никак не смог найти.

 — Да – а?! Тогда ты в натуре – братан! Держи пять!

 Жорик крепко пожал Витьку руку.

 — Мы с Костяном, другом по школе, всех, кто Цоя уважает, своими братьями считаем!

 — Я даже Цою подражал. Песни «под него» сочинял, — вдруг разоткровенничался Витя.

 — Ты что, и песни сочиняешь?! – остолбенел Орлов.

 — А что тут такого? Давно сочиняю.

 — Да пошёл ты! — вдруг обиделся Гоша. Некоторое время они сидели молча. Гошина сигарета давно потухла, и он выкинул окурок в кусты. Потом уставился Виктору в глаза.

 — Ни фига! Такой парень! Цоялюбит, песни сочиняет, рядом молча ходит – и я о нём ничего почти и не знаю, за исключением того, что дальний родственник! Ну, Скворцов, ну, тихушник!

 — А ты что, тоже сочиняешь?

 Георгий смутился, растерялся.

 — Да так, пробую. Не сказать, что круто, но иногда кое-что выходит.

 — Здорово! – обрадовался Скворцов, — послушать бы?

 — Была бы гитара! У тебя гитара есть? Умеешь вообще на ней брынчать?

 — Умею.

 — Врёшь! – Орлов прямо подпрыгнул, — хорошо умеешь?

 — Нормально.

 — Нормально! – иронично передразнил Гоша.

 Подъехал трамвай, загремел дверьми. Орлов подхватил сумку, и они вошли в ярко освещённый салон. Достали талоны, сунули в компостер, пробили.

 — Сидай! – дёрнул Жорик Витьку за рукав, и они сели на одиночные сиденья друг за другом. Трамвай загудел и двинулся, раскачиваясь, вперёд. Заклацали по рельсам колёса, замелькали в окнах ночные улицы. Орлов обернулся к Витьке, сел так, чтобы можно было разговаривать. Улыбнулся ревниво.

 — Ещё посмотрим, как ты там играешь! Аккорда три, поди?

 — Все, какие надо, знаю аккорды.

 — Ах, ну, да! Ты же у нас на музыке учился… Профессор!

 Гоша замолчал вообще, мрачно о чём-то думая. Всю дорогу они провели молча. Лишь на выходе Орлов протянул белую подушечку жевательной резинки:

 — Держи «Орбит»! Зажуй дома, чтобы «хипово» не занюхали родоки! Пока! Ну, ты и кадр!

 Он улыбнулся, стоя в тёмном проёме двери, и помахал рукой. Дверь задвинулась, и трамвай тронулся дальше, оставляя Орлова на тёмной остановке — в кожаной куртке, с зелёной сумкой наперевес.

 Витьку стало тепло на душе, словно он встретил давно потерянного брата. По дороге домой он ухмылялся, не зная, как реагировать на всё, происходящее с ним. Всё это казалось каким-то глупым сном.

 Впереди него, по тёмной дороге, поспешно шли женщина с ребёнком.

 — Шевелись! – скрипела она, — сзади какой-то пьяный дядька идёт! Неровен час – кинется!

 Тётка сердито обернулась, опасливо посмотрела на Витю и прибавила шаг.

Последние герои

 

 Утром Виктор вошёл в ненавистную ему шарагу и направился на свою последнюю парту. По дороге поздоровался с Орловым, который почему – то не пошёл курить как все, а сидел, возвышаясь над столом, как чистый лом. Он как будто кого – то ждал.

 — Витёк! Я счас в рыло дам! – воскликнул тот.

 — Что такое? – Витя недоумённо уставился на него.

 — Братан? Братан! Значит – сидишь со мной! А Бек пусть двигает задницу!

 Жорик брезгливо перекинул вещи Эльнарчика со своего стола на соседний, к Колобку. Девки засмеялись.

 — Орлушечка! Да ты, никак, сдружился с этим долбо…

 — Молчать! – отрезал Гоша. – Звиздеть команды не было.

 — Гошенька! – проворковала Настя Кузнецова, — это же Скребец полный! Нашёл с кем дружить!

 — Это мой брат — Витё к Скворцов! – горделиво насупясь, заявил Жорик.

 — Петёк Сребцов! – передразнила собачонка Зубенко.

 — Скворцов, — упрямо поправил Гоша, — и чтоб я больше не слышал про него ни слова х.евого!

 — Всё понятно, девки! – фыркнула Петрова, — птычки, наконец, спелись! Орлов – Скворцов! Ха – ха – ха!

 Орлов, не обращая больше ни на кого внимания, перетащил чуть ли не силком Виктора за свой стол и вцепился в его плечо:

 — Всё норм, братишка! Пусть только кто – нибудь раззявит пасть! Я живо заткну.

 Вошёл Бек, живо оценил ситуацию и, обиженный в лучших своих дружеских чувствах, отправился к Гаврилину.

 — Видал?! – толкнув плечом Севу, спросил возмущённо Эльнар.

 — Я в дерьмо не лезу, — надулся толстяк.

 — Ня – ня – не – не – незу! – передразнил его Бек и стал доставать свои тетради.

 Начали заходить в аудиторию и другие однокашники, благоухая табаком – Гойка, Слон, Белый. Увидели братьев вместе, немного неодобрительно пошевелили бровями, но всё же пожали руки – тому и другому.

 Начался урок черчения. Лариса – крыса бушевала и называла всех дебилами, но Орлову было на всё наплевать.

 — Полюбуйся, братан! – сказал он, подсунув свою тетрадь Скворцову под нос. На форзацах там были очень неплохие рисунки шариковой ручкой. Облака, в них – массивный объёмный крест, и надпись «Цой — жив, а БГ уже нет». Сам Цой, мрачный, с сигаретой в руках; искорёженная машина, чуть съехавшая в кювет и слова: «Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать».

 Были на других страницах и более масштабные рисунки и графики. Например – какой – то страшный рогатый сюрреалистический зверь; ночные дома, освещённые огромной ущербной луной с надписью, которая гласила: «Я люблю ночь, за то, что в ней меньше машин, я люблю дым и пепел своих папирос». Блистал кинжал, истекающий кровью. Гитара с колючей проволокой вместо струн; змеи, обвившие микрофонную стойку. Эпиграф: «В жилах застыл яд, медленный яд».

 — Ну, как? – осторожно спросил Орлов.

 — Классно…, — только и смог вымолвить Витёк. Он знал, что такое настоящие оригинальные рисунки и ценил их, ведь его сестра была почти художница. В их доме было много рисунков и «полотен», написанных акварелью, маслом, гуашью, но вот так просто, ручкой – и чтобы так здорово — такое он видел впервые.

 — То – то же! – польщёно улыбнулся Жорик, — это ещё фигня. Вот я собираюсь нарисовать целый огромный плакат – весь в таких вот деталях! Вот это будет вещь!

 — Орлов!!! Заткни пасть! – заорала вдруг Лариса Николаевна, «черченичка» и «крыса», как её все называли за глаза, — Проклятые дебилы! Неучи! Уроды! Всех вас только завод ждёт! Грязный вонючий завод! Я, человек с высшим образованием, распинаюсь перед этой бандой идиотов, а они знай себе — болтают, записочки передают друг – другу!

 — А мы — чё? А мы – ничё! – хихикнула Зубенко.

 — «Ничё»! – передразнила Лариса – крыса и покраснела от злобы, — деревня! С Топихи сюда приехала или с Маралихи?

 — С Секисовки, — потупилась Оксана.

 — Вот то – то и оно! Кто из вас получиться? Алкашня и быдло! Вот вы у меня где все! Никто из вас выше начальника смены не поднимется.

 — Почему вы так с нами разговариваете? – вдруг раздался голос полный достоинства. Стало очень тихо.

 — Как это так? – даже понизила голос Лариса, всматриваясь в сказавшую эту фразу девицу.

 — С таким апломбом. Почему вы решили, что из нас тут никто не пробьётся в высший свет? А сами вы много добились в жизни?

 — Что?!

 — Прозябание в училках – первый признак неудачницы. Не надо по себе судить людей.

 — А ну, встань! Фамилия! – «Черченичка» побагровела.

 Девушка с золотистыми волосами встала. Лицо её тоже было пунцовым.

 — Я сказала — фамилия!

 — Овчинникова Алёна Дмитриевна. 1976 года рождения, не замужем, русская, беспартийная. Образование неполное среднее. Продолжать?

 Лариса несколько минут хватала воздух ртом, потом просто прорычала:

 — Ну… Ты… Ты у меня здесь долго не задержишься… Кто староста?!

 Встал Поляков:

 — Я.

 — Объясни всему классу, что… Всем – единица за урок!

 Лариса выскочила в коридор и хлопнула дверью.

 Поляков объявил:

 — Поздравляю, господа учащиеся! Всем – пи…ец!

 — И всё — из – за тупой шалавы! – подскочила Кузнецова, — я бы ей всю волосню на голове повыдирала!

 — Сама ты шалава! – спокойно и как – то устало парировала «Овчина». Кузя прямо подпрыгнула, завизжала и вцепилась в шикарные волосы блондинки. Та только воздела свои руки с длинным маникюром к потолку, словно Фредди Крюгер, и запустила когти в лицо Настьке.

 — А – а! Падла! – взвыла та и бросилась прочь из кабинета, прикрывая расцарапанное лицо ладонями. Группа возмущённо зашумела.

 — Тихо всем! – заорал Черномор, хлопнув кулаком по столу. Воцарилась тишина. Макс вразвалочку подошёл к Овчинниковой и заглянул ей в лицо:

 — Какая девонька у нас нарисовалась! Чё – то я тебя раньше как – будто и не видел. Ты кто?

 — Ленка это. Её неделю не было. Гуляла, бухала, — ответили за неё Сосихина и Хуякова, — тихоня, а чуть что — как кошка! Сразу – когти в глаза.

 Макс иронично улыбнулся. Приподнял один из золотистых локонов Алёны, поворошил в руках.

 — Ну! – отдёрнулась Овчинникова.

 — А краси – ивая, чертовка! – сказал Черномор, — будешь моей подругой? Никому в обиду не дам!

 — Ты не в моём вкусе, — поджала губы Алёна.

 — А что? Вкус у меня хороший. Тебе понравится. Диету соблюдаю, бананы кушаю.

 Все заржали.

 — А мы её, ребяты, как – то и не назвали даже ещё! – воскликнул Черномор.

 — «Овчина» она. Из Серебрянки. Дура деревенская.

 — Ну, не скажи. Какая она «овчина»? Меньше бы пила – в модели бы сгодилась. На фига тебе электротехника вообще? – Макс опять посмотрел ей в лицо.

 — Да не пью я! Сколько повторять уже! Почки застудила – вот и лицо опухает! – крикнула в сердцах Алёна.

 — Красивая и колючая! Будет у нас… «Ёлкой»! Аминь!

 Группа сдержанно засмеялась. Макс опять поворошил её волосы.

 — Да убери ты лапы! – заворчала «Овчина».

 — Ёлка! – опять взял её за локоны с улыбочкой Макс. – Ёлке надо палку хорошую. Чтобы не злилась.

 Новоиспечённая Ёлка слегка поцарапала Максу руку и он, наконец, убрал свою лапищу.

 Распахнулась дверь, и в аудиторию вошла Валентина Ивановна, мастер группы. За ней – классный руководитель Галина Алексеевна, учительница литературы.

 Мастер с самым внушительным видом, как у бандерши тёти Цили из Одессы, облокотилась на стол руками и гипнотически, но с лёгкою насмешкой, посмотрела на свою группу. Галина тоже криво и презрительно усмехалась.

 — Ну, что? Допрыгались, зайчатки? Докладную на имя директора на вас написали за то, что вы сорвали урок.

Лёня Поляков стал оправдываться:

 — Да она сама как взбесилась! Всех оскорбляла, придиралась по мелочам. И мы же сорвали ей урок!

 — «Болтаете, хохочете, никакой рабочей атмосферы». Это её слова, — продолжала Валентина Ивановна.

 Она долго ещё «прочищала мозги», потом понизила голос и сказала:

 — Вы что, не понимаете, что она – дура?! Зачем её злите? Не трогайте вы эту истеричку, а то мне потом, да и Галине Алексеевне – лишний геморрой! Ну, потерпите её немного. Ей лечиться бы пора, но она – сестра нашей завчастью. Так что и мы её терпим… дебилку…

 Она ещё посмотрела на своих подопечных строгим, но уже снисходительным взглядом, потом сказала:

 — Максим! И Лёня! Наведите дисциплину хотя бы на уроках. Можно даже палкой. Я с вас лично буду спрашивать.

 — Сделаем, — усмехнулся Черномор.

 Мастачка обвела аудиторию глазами, хищно взглянула на Ёлку.

 — Овчинникова! Иди – ка сюда!

 Алёна с мрачным, немного виноватым видом подошла ближе.

 — Ну, ведьма, доплясалась. Я тебя предупреждала! Тоты с прогулами, то теперь революцию учинила. Юный Ульянов! Пойдём со мной…

 — Куда?

 — Пойдём, пойдём! Увидишь.

 — Выгоняете? – как – то безразлично и обречённо произнесла Овчина.

 — Угу, — Валентина взяла девушку под локоток и как – то подчёркнуто вежливо повела её к двери. Алёна картинно, как арестант, сложила руки за спиной, сгорбилась, посмотрела на одногруппников. Улыбнулась виновато – лукаво и махнула рукой:

 — Прощайте, товарищи! Не поминайте лихом…

 — Ёлка, держись! Ты молоток! Мы с тобой! – раздались поддерживающие голоса, в основном — парней.

 Вскоре вернулась уже немного успокоившаяся Крыса, и пара черчения прошла уже более спокойно. Витёк и Гоша чертили на альбомном листке «деталь в разрезе». Орлов и в этом преуспел. Черчение, как и рисунки, давались ему легко. Витька начертил на трояк. Он плохо соблюдал тонкие и толстые линии, да и намарал порядком своей стирательной резинкой.

 На большой перемене после столовки к ним подошла Настька Кузнецова, уже смирившаяся с новоиспечённой дружбой двух братьев.

 — Гошенька! – сказала она, — сходите со Сверчком на «цыганку», купите сигарет! Уши пухнут. Три пачки «Бонда». Да себе возьми штук семь. Покуришь!

 — Десять! – безаппеляционно заявил Жорик, не отрываясь от рисования.

 — Приборзел, вообще! За десять я сама схожу.

 — Иди.

 — Восемь!

 — Девять!

 — Ладно, фиг с тобой, жлобина! Только сходи побыстрей!

 — Давай деньги! – Гоша спрятал тетрадь в сумку. Посмотрел на измученную физиономию Кузи и успокоил:

 — Не волнуйся, Настёна, сиги я тебе нарисую.

 — Лучше сфотай! Быстрее будет!

 — Не – а! Проявлять долго. Печатать. Сушить! Так что лучше нарисую! А хочешь – из глины слеплю.

 — Из глины сам кури. Ты вообще ещё здесь?! Бегом понёсся!

 — Ну, что, Скворцов? Пошли за куревом? – пригласил Гоша широким жестом Витька и подмигнул.

 Они быстренько, на трамвайчике, двинулись на так называемую «Цыганскую тропу», проход между зданиями, соединяющий в центре сразу две автобусные остановки, между которыми всегла сновали толпы народа. Здесь прямо на ящиках и коробках шустрые и нахальные тётки, преимущественно цыганского происхождения, продавали заморские шоколадные батончики, так усиленно рекламируемые по ТВ, а также жвачки, шмотки, сигареты. Даже водку и вино из под полы.

 Пока Гоша и Витёк шли туда, они болтали обо всём, что придёт в голову. В основном – о своей нелёгкой жизни.

 — Мой папаша был по молодости жуткий драчун, — сказал Витёк, — его даже прозвали «поручик» за то, что часто бил морды «по поручению» друзей. А сейчас – конкретный «синяк». Колдырит частенько по выходным. Да и вечерами бывает «под мухой».

 — Мой батюнчик – плавильщик на комбинате, — как – то даже с гордостью вставил своё Орлов, — Сбитый такой, плотный мужик. Как двинет – развинтишься и развалишься. Один мужик при мне, пьяный, подошёл к нему, сигаретку попросил. Пахан ему сунул пачку. Тот баран вдруг хвать – пол пачки вытащил. Папик как озверел! Уделал того до грязи! Но тоже – алкаш. Как напьётся – хоть из дома беги – всех гоняет, как больной.

 Наконец парни подошли к лоткам «Цыганской тропы». Гоша начал торговаться, кое – как сбавил цену на пару рублей и купил три пачки «Бонда».

 — Вот козлы! – воскликнул он, — дерут с рабочего класса втридорога!

 Он распечатал одну пачку, отсчитал девять штук, запрятал их в свою пустую пачку «Космос». Остальные пачки он рассовал по карманам своей кожанки.

 Они отошли в сторонку, сели на трубу ограждения. Орлов достал спички. Потом подумал и протянул сигарету Витьку:

 — Будешь?

 — Не. Ну, на фиг…

 — А что? Цой вон курил тоже. «Космос». Хочешь, «Космос» дам? Они полегче. Это были ЕГО сигареты! Понимаешь?

 — Цой, вообще – то, курил «Беломор», — возразил более начитанный и информированный Витёк.

 — «Беломор»! – передразнил Жорик, — это он по молодости, по глупости. А потом – только «Космос»!»

 — Ага. И «Мальборо» с «Лаки страйк»…

Гоша досадливо поморщился, прикурил, выкинул спичку. Затянулся блаженно.

 — Наконец – то! Все уроки хотел курить, но оставалась только одна сигаретка. Себе её пожалел. А для тебя, для брата – не пожалел! А ты – вон как…

 Виктор промолчал. Ему было как – то даже неудобно.

 — Ты вообще когда – нибудь пробовал курить, Витёк?

 — Пробовал. В ЛТО. Старшаки вот 5как ты же уламывали. Пришлось дёрнуть раз пять. Башка кружилась. И вообще – не понравилось. А потом – если угощали – старался курить не в себя.

 — А сейчас? Слабо? – насмешливо и испытующе спросил Гоша, — ага – а! Как девочка! Бои – ишься!

 Витёк сердито стрельнул глазами. Выдохнул.

— Не слабо. Давай!

 Гоша взял ещё одну сигарету, подкурил от своей и протянул Скворцову. Витёк принял её двумя пальцами. Посмотрел на причудливо струящийся серебристый дымок, принюхался к знакомому запаху. Так всегда пахло, когда курил отец. Едко, терпко и… волнующе. Как ночь на даче, как перекур «на картошке», когда мужики все закуривают, перекидываются репликами. Затягиваются, прищуривая глаза. Подключаются к «космосу».

 Вспомнился Цой в фильме «Игла», который задумчиво и вдохновенно курил впотьмах за рестораном, где произошла драка, и молча смотрел на вопящего придурка Спартака.

 Витёк затянулся. Пустил синий дым. Орлов смотрел на него иронически, словно хотел сказать; «Ну, что, салага? Сейчас закачаешься или немного погодишь?». Но Скворцов спокойно курил, будто всегда так и делал.

 — Ну, как?

 — Ничего, — поморщившись слегка, ответил Виктор, — сносно.

 — Ладно, давай! Хватит на первый раз. Забычкуем на потом. Сигов мало.

 Орлов сунул «королевский» окурок в пачку «Космоса», и они двинулись обратно.

 — Ты «Иглу» смотрел? – спросил вдруг Витёк.

 — Фильм с Цоем? Ещё бы! Самый любимый фильм! Мы с пацанами в  всем классом один «кон» на него пять раз ходили всю неделю. Пытались запомнить приёмы у – шу в схватке Цоя с наркодельцами. С тех пор заболел восточными единоборствами. С Костяном пошли и записались на Каратэ, так как У – Шу нигде не было. Я почти на коричневый пояс сдал тогда!

 — А сейчас? Ходишь?

 — Бросил, как видишь. Курю, бухаю. Но я всё помню.

 — Научишь?

 — Запросто. Напомни мне как – нибудь потом.

 — Обязательно.

 Всю дорогу обратно они вспоминали крылатые фразы из фильма:

 — Алло! Мирка? Из Москвы! Отец в Москву не собирается? Слушай — монетки кончаются! Ну, пока! Целую! Пока! Пока…

 Гоша подражал глуховатому тенорку Цоя. Выходило очень похоже. Это их дико веселило. Они стали доставать случайных прохожих.

 — Де – ед! Спичек не бу – удет? – гудел цоевским голосом Жорик.

 Дедок, смущённо улыбаясь, доставал «огонёк».

 — Эй, подруга – а! Тебе очень идёт эта шапочка!

 Девушки, настороженно оглядев Орлова с ног до головы, наконец догадывались, что он так шутит и закатывались смехом.

 — Эй, браток! Тормозни! Закурить е – есть? – восклицал совсем вошедший в роль Гоша. Он даже достал тёмные очки и совсем зазнался, задрал подбородок кверху. Испуганный «ботаник» в очках поскорее сворачивал в сторону, подальше от этого странного типа.

 — Тебе в кино сниматься можно! – усмехнулся Витёк.

 — Правда – похоже? А что? Я ещё снимусь когда – нибудь в кино! Вот увидишь! Я вообще считаю 28 декабря своим праздником. День кинематографа! Это – моя жизнь! Вся жизнь – кино, брат!

 Он снова начал входить в образ:

 — Скорпионы – самые древние животные на земле. В прошлом году я их здесь не видел. Ты не видела, Дина?

 Орлов обратился с вопросом к мимо спешащей девушке, та оглянулась, дико посмотрела на него и покрутив у виска, пошла дальше.

 — Вот так – всегда! Не понимают силы искусства! – грустно подвёл итог Гоша.

 — Нет, ты правда, поосторожнее с прохожими. Ещё поймут не так, кинутся.

 И словно в подтверждение этих слов Гошу вдруг грубо задел плечом какой – то мужик. То ли случайно, а может быть и нарочно. Они резко обернулись друг на друга.

 — Чего – о?! Ты не уху ел?! А, мужик? – воскликнул Жора.

 — Ну, иди сюда, дятел! Ближе! – поманил Орлова типчик.

 — Нет, это ты подойди сюда, козёл! Я тебе рога пообломаю! Вот сюда подойди! – Орлов провёл носком белого кроссовка черту.

 — Сам подойди! Дебил! Шары зальют и носятся по улице! Бараны!

 Мужик плюнул и пошёл дальше.

 — Ни хера себе! – ещё возмущался и кипятился Жорик, — я ещё молодой, на х…, могу и рыло своротить набок!

 Потом он немного успокоился. Пошёл спокойнее. Подходя к шараге, он вдруг заявил:

 — Сегодня идём к тебе, Витёк! На гитаре играть! Эх, выпить бы, да денег нет!

 — У меня есть в подвале у бабки старое яблочное вино, — как бы невзначай сказал Витя.

 — Гонишь! Старое? А оно – не того? Не пропало?

 — Вино не старится, — глубокомысленно изрёк Виктор, — только крепчеет.

 — Воистину! – добавил Гоша, — решено. Идём к тебе, Пятачо… то есть, Сверчок!

  

---

 Витя и Гоша подошли к воротам, отодвинули трубу, открыли калитку и очутились во дворе частного дома Витиной бабушки. Их встретил пёс Джек, который начал гавкать на незнакомого человека.

 — Собака лаяла на дядю фраера! Ух, ты, Джек! Джек, Да? Джек – «из ит ю э рэмбо!» — пропел Жорик, неправильно, по слуху изобразив слова популярного рэпа «Easy to remember», — Рэмбо ты, Джек!

 Гоша докурил, и они поднялись по ступенькам крыльца, войдя в дом. Здесь Орлов снял и повесил на крючок свою куртку, потом воззрился с удивлением на большой плакат Цоя возле телефонного подзеркального столика. Залюбовался.

 — Вот это кайф! Где взял? Я тоже такой хочу! У меня дома только маленькая фотка на колонке проигрывателя…

 Сёстры Лариска и Наташа с удивлением воззрились на новоиспечённого приятеля.

 — Здравствуйте! – смущённо улыбнулась Наташа.

 — Привет, девчонки! – обрадовался Гоша, подняв торжественно руку, — я – Георгий!

 — Лариса.

 — Наталия!

 — А я вас помню! – воскликнул Гоша, — тогда, на новоселье у нас вы были втроём. И потом ещё на даче у вас – в кадушку булыжники швыряли, а потом лягушачья лапа всплыла!

 — Жорик? – удивлённо заморгала Лара, вспоминая.

 — Он самый!

 — Смотри, какой большой да деловой дядя стал, вымахал! А был мальчишка в штанишках.

 — В шортах.

 — Ну, здравствуй, брат! – пожала Лариса ему руку. Наташа последовала его примеру, слегка недоверчиво поглядывая на него исподлобья.

 — А вы – такие дамы стали! Красотки на выданье! Не узнать так сразу. А были – девчонки в панамках. Но я вас узнал! Ха – ха!

 — Похвально! С Витькой теперь учишься?

 — Это Витька со мной теперь учится! Воспитанием решил братца вашего заняться. Дикий он какой – то. Ничего, поработаем месяцок — другой, и вы его не узнаете! Мужиком станет!

 — Ну, ну! Дерзай. Только пить его не учи. А то у него наследственность дурная.

 — Нет, конечно, — смутился Жорик, отведя глаза, — так, немножко, иногда — можно…

 Они ещё поговорили о том – о сём, вспоминая что – то из детства. Лариса спросила Орлова про родителей. Наконец парни очутились в берлоге Скворца и прикрыли плотнее дверь.

 — Ништяк у тебя, братан! Ух, ты! «Наутилиус Помпилиус»!

 — «Наутилус».

 — Да по х! «Наутилиус» — это Высшее! Ух, ты, и Кистя Кончев есть, портрет!

 — Костя Кинчев!

 — Да завязывай, брат! Я же по – приколу! Всё, что не Витя Цой – то по приколу! А песни «Алисы» умеешь?

 Жорик схватил гитару и начал что – то играть, напевая себе под нос. Оказалось, что он неплохо играет и боем, и переборами, знает разные аккорды. Только поёт немного фальшиво, не попадая в некоторые ноты:

          Новая кровь!

          Слышишь стон роженицы ночи?

          Новая кровь!

          В крике рождённого дня!

          Новая кровь!

          Дорога домой могла быть короче!

          Новая кровь вновь наполняет меня!

 — Неси вино, — шепнул Гоша. Витька вышел на кухню и, опасливо озираясь, пока никого не было поблизости, отодвинул стул, приподнял за кольцо люк погреба, спустился туда и вскоре вылез, держа в руке заплесневелую, всю в паутине, зелёную бутылку. Потом закрыл люк, задвинул стул и тщательно помыл «пузырь» под краном. На тусклой этикетке бутылки химическим карандашом было выведено: «1983, июль».

 Скворцов вернулся в комнату, прикрыл дверь. Поставил бутылку, два бокала и положил кусок хлеба с маслом, дольки репчатого лука.

 Жорик заметно оживился. Парни кое – как откупорили бутылку штопором, разлили вино по бокалам.

 — За тебя, брат! – чокнулся с Витьком Гоша. Они выпили.

Орлов даже крякнул.

 — А! Ништяк, ништяк, братишка! Хорошо пошла! Прямо креплённое! И не пропащее! Вкус такой, своеобразный. Яблоками отдаёт…

 Гоша поставил бокал и снова взялся за гитару:

       Но если есть в кармане пачка сигарет,

       Значит всё не так уж плохо на сегодняшний день,

       И билет на самолёт с деревянным крылом,

       Что, взлетая, оставляет земле шасси!

— Пацаны во дворе у нас так прикольно переделали, — пояснил он удивлённо воззрившемуся на него Виктору.

 — А где твой пахан? Матуха? – спросил внезапно Георгий.

 — Дома живут, — уклончиво ответил Витя, — я от них удрал ещё год назад. Надоела родительская опёка.

 — Слушай! Да ты — молодец! – восхитился Жорик, — я тоже удеру куда – нибудь! Надоели предки. Претензии, обязанности дурацкие, дача. Найду тёлку, к ней переселюсь, и — привет родокам! Ты молодец, Витёк. Хотя… Тут же у тебя бабушка ещё? Мамина мама? Как её… Екатерина Арсеньевна! А она где сейчас?

 — Не переживай! До девяти она сидит у Марины Александровны, подруги своей. В бане у неё иногда моется, политику обсуждает.

 — До девяти? Время есть! Наливай! А сестрёнки как? Прессуют за это дело? Бабке сдадут?

 — Ну, ты же слышал! Так что — не желательно, не желательно…

 — Не ссы! Как дверь открывать будут – сразу прячь за диван – вот сюда! Во! Идеальное для тебя место нашёл! Сюда никто не полезет! Давай! За Цоя! Вечная память!

 Они снова выпили. Гоша погрустнел.

 — Это было летом, помню. С дачи приехали. Целый день с отцом фундамент заливали, устали как ишаки. Отец пошёл спать, а я телик сел смотреть с мамкой. По телику новости шли. Мужик такой, диктор, говорит, мол, печальное известие из Юрмалы. Погиб в автокатастрофе известный рок – музыкант… Я такой напрягся: кто там ещё? А он – «Виктор Цой»! Меня сперва вроде ледяной водой окатило. Впал в ступор. Кончайте, мол, шутить! Потом дошло – и тут уже вроде кипятком ошпарили. Подскочил и как тресну кулаком по «ящику»: Охренели что – ли так шутить! Матуха меня кое – как оттащила от телевизора – так я в него вцепился. Короче – вообще…, — Орлов махнул безнадёжно рукой, — наливай, Витёк!

 Виктор, разливая вино, тоже вспомнил тот печальный день:

 — Я тогда у отца с матерью был. Лежу на кровати, а мать мне говорит: «Иди, тебя там баба Катя к телефону!». Я подошёл. Она говорит: «Ты Цоя любишь?». Я ей: «Да, конечно. А что там? Концерт будут показывать?». Я даже удивился –с чего это вдруг бабусю нашу Цой заинтересовал? А она мне: «Сообщили, что он разбился на мотоцикле!». Как? На каком мотоцикле ещё?! Это какая то шутка! А потом как мысль эхом в гулком коридоре; «Ну, вот и всё! Был героем – и ушёл, как герой. На мотоцикле!». Ещё подумалось, что это даже и не удивительно. Все настоящие гении, что Леннон, что Высоцкий, что Пушкин или Есенин — рано и трагично ушли. Вот и Виктор Цой таким оказался! А мы — то ждали нового альбома! Фильма следующего!
Хотя я еще насторожился, когда слушал предпоследний альбом: про что это он поёт? «А потом придёт она – собирайся, скажет, пошли, отдай земле тело». «И вроде жить — не тужить, так откуда взялась печаль?». Подумалось: «Неужто — помирать собрался на самом взлёте?». Сёстры мне не поверили. Думали – я вру! Пока сами в газете не прочитали. Вышел номер «Комсомолки» со статьёй «Закрой за мной дверь, я ухожу».

 — Ладно, брат, — вздохнул Гоша, — помянем…

 Они выпили.

 — Хорош грузиться! Давай что – нибудь весёлое! – сказал сам себе Орлов и заиграл песню:

           Мамина помада, сапоги старшей сестры,

           Мне легко с тобой, а ты гордишься мной.

           Ты любишь своих кукол и воздушные шары,

           Но в девять ровно мама ждёт тебя домой,

           М – м – м! Восьмиклассница – а — га!

           Ах! М – м – м! Малолетка!

 Вскоре их заметно развезло. Гоша начал говорить более жёстким голосом, чаще материться и периодически, для экспрессии, хватать себя за воротник, словно ему воздуха мало и жизнь не в радость:

 — Я, братан, хочу быть самым знаменитым, чтобы все заткнули рот! Пошли они все на х…! Я всегда был сам по себе. С самого детства не такой, как все. Меня вырубает, если на меня смотрят косо! А смотрят, б…! Я, на х, — Великолепный Гоша! Я — особенный человек! И идут они всегда на х…, Витёк! Я всегда знал, что я буду тем, кем хочу. Каким – то важным. Не мошкой! Нет! А ты, братан?

 — Не знаю. Дерьмовый туман всегда застилал мои представления о будущем, — сказал пьяноватым голосом Витька, свесив голову на грудь и прикрыв глаза.

 — Какой дерьмовый туман, на х?! Заткнись, на х! Никогда не говори так, братишка! Мы с тобой ещё наделаем дел, наломаем дров! Они ещё узнают Гошу и Витька! Да, же? Ну, скажи: «да!». Чего молчишь? На х…ю торчишь?

 — Вот дров, пожалуй, нам никаких ломать не надо! Дел путёвых – можно, — откликнулся Виктор.

 — О! Откликаешься – на х…е болтаешься! Гы – гы! Не, кроме шуток! Брат! Ты меня уважаешь?

 — Уважаю, брат.

 — Вот я всегда чувствовал, что когда – нибудь у меня будет такой душевный друган, как ты! Я не буду таким, какого они из меня хотят слепить! Я – другой! Другой, ты понимаешь, болван ты хренов, сколько можно тебе объяснять?!

 — Понимаю, не ори! Я тоже – другой. Что ты буйствуешь? Нормально ведь сидим!

 — Тихо, тихо! Тсс! Всё спокойно! Наливай Витёк…

 — О, нет! Хорош уже! Тебе ещё домой топать.

 — Бл…! Точняк! Надо топать, и оп твою мать! Ваще, капеццц! Вино у бабки – мля – я… Сила!

 Он свесил буйную головушку на грудь. Посопел свистяще, раздумывая, потом снова заговорил:
 — Я это к тому, что… что надо что – то сдвинуть. Какую – то за…бавшую плиту времени и выйти… ой… в люди, в общем… Слушай, а я так и не услышал, как ты играешь! Может… может ты врёшь всё, а гитара – дедовская? А? Уй, Витёк! Смотри! – Орлов погрозил пальцем.

 Виктор нашарил в потёмках гитару, взял её, перебрал струны и заиграл что – то из Каркасси, красивую пьесу, которую ему показала когда – то Лариска, ходящая на курсы гитары в ДК.

 — Э – э, нет! А вот этого не надо! – пробурчал Гоша сквозь сон, — слишком сложно – это плохо. Дай – ка!

 Он взял гитару и, сопя, заиграл фрагмент мелодии из песни про Костю – моряка: «Со страшным скрипом башмаки», только пел он другие слова:

 — «По – шёл ты на… хо – тя пос – той!». Во! Видал, как я умею? Можно с этим уже группу создавать. Будем группу соз… создавать?

 — Обязательно…

 — Ой! Вить…ок! Где у тебя тут сортир? Покажи, а?

Витька отвёл брата в туалет, где того злобно стошнило. Гоша стоял, согнувшись в три погибели, длинный и большой — над маленьким унитазом, и вполне артистично изображал голос Василия Ливанова: «Ва – а – атсон! Уа – а – атсон!».

 Потом Жорик долго умывался и пил воду из — под холодного крана.

 — О – ой! Ба – алять мои кишочки! – сказал он, когда парни вернулись в комнату, — смотри, Витёк! Я нормально хожу?

 Гоша несколько раз продефилировал по комнате туда – сюда, как заправский модист.

 — Ну, как? Нормально?

 — Приемлемо!

 — Не качает?

 — За матросскую походку сойдёт.

 — Я пошёл, брат. Надо мне как – то не попасть в поле зрения родаков!

 Уже у ворот Орлов присел перед прыгающим на цепи Джеком и произнёс, грозя пальцем:

 — Джек! Из… ит ю… э Рэмбо! Ик!

 Он встал, обхватил Витю, поцеловал его слюняво в щёчку. Сказал, подняв палец и подражая армянину:

 — Я… так… думаю!

 Потом Виктор закрыл со скрипом калитку и сочувственно посмотрел другу вслед. Тот шёл, икая и слегка покачиваясь, направляясь домой — баиньки.

 — Пока! Вить… ок! – махнул он из темноты тротуара.

---

 

 Утром они встретились на крыльце шараги. Гоша мрачно поздоровался и шепнул:

 — Пойдём, покурим.

 Витька не отказался. Они зашли за угол учебного корпуса. Гоша достал сигарету. Зажёг спичку.

 — Курева мало. Одну покурим, брат?

 Витёк кивнул.

 Здесь стояло, наверное, пол – шараги курильщиков. Девчонки – отдельно, парни – отдельно. Гойка, Слон и Кукарача подошли, чтобы поздороваться. Завидев Скворцова, они удивились:

 — Сверчок?! А ты чего, тоже курить начал?

 — Начал, — ухмыльнулся Витёк.

 — Молоток! – пожал ему руку Гойка.

 — Ну, и дурак, — равнодушно отвернулся носатый Кукарача и пошёл дальше. Гойка и Слон остались.

 — Покурим, пацаны?

 — У нас – одна!- сказал Жорик.

 — Тогда давайте «в — солдатку», по три затяги! – предложил Слон.

 Это было обычным делом. Сигарет у учащихся часто не хватало. Кому – то было дорого покупать сигареты слишком часто, а кому – то родители запрещали курить, обыскивая дома их карманы в поисках курева, или попросту не давали денег, и поэтому такие бедолаги вынуждены были стрелять у других или проситься «в долю» к другим.

 Парни делали поспешные, но глубокие затяжки, а потом передавали сигарету по кругу. При этом они не спеша обсуждали новости.

 — Ну, что там? Ёлку отчислили или нет? — спросил Слон.

 — Да нет, выговором отделалась, мозги прочистили. Тётка её приходила к директору. Короче – пока учится, — презрительно ответил Гойка.

 — Прикольная баба! – сказал Слон.

 — Да, не говори! – согласился Гоша, — ништяк она Крысу на место поставила! Ты, говорит, неудачница! Потом как арестантша — ласты завернула и пошла!

 — Кузе фэйс покоцала!

 Парни загоготали.

 — Слон! Ты чё так медленно куришь?! Давай, быстрее своим хоботом втягивай! Другие же ждут!

 Внезапно к курящим подгребли вразвалку Агафон и Шифер. Агафон как всегда грубым басом гавкнул на ребят помоложе, пониже ростом:

 — Есть курить?! Давай две! Ты чё, уху ел?!

 Таким образом они прошли по всем пацанячим стайкам курильщиков, забирая у кого — по две, у кого — по три сигареты. Одному парню даже двинули в плечо. Потом приблизились к нашим парням.

 — Пацаны! Есть курить?

 — Одну курим, — презрительно откликнулся Гойка, не смотря на Агафона с Шифером.

 — Бедно живёте, братва, — ухмыльнулся Шейфер и сплюнул. Потом заметил Виктора.

 — О – о! Кого я вижу! Ви — тёк! Пачку принёс?!

 — Нет.

 — Значит – теперь две будешь должен! У – га – га!

 Агафон приблизился к Скворцову и вылупил шары:

 — Ты чё, падла, тогда вякнул?! Э?! В глаза мне смотри!

 — Оставь его! Он – мой брат! – заявил Гоша.

 — Чего?! Твой бра – ат?! Этот…?!

 — Вот только скажи на него что – нибудь! – помрачнел Жорик, — я тебе «курить» в одно место запихаю.

 — Подожди! Если он – твой брат, значит он и Монша – брат? – поразился Шифер, включая примитивную логику.

 — Ебстевственно! – с презрением откликнулся Гойка.

 — Оба — на! Тогда извини, брат! Извини! Обознатки! Мы же шутим просто! Ты чё подумал? – смягчился Шифер и похлопал Витька по плечу, — ты просто как пацан держись – и никто тебе ничего не предъявит!

 — Да! Ты чё так себя показал, как п…здал?! – опять вылупил шары дикий Агафон, — здесь так не покатит!

 Шифер двинул его локтём в бок, и тот заткнулся.

 — Ладно, Витёк! Извини, братан, еслиф чо! С бабами учишся, значит? Мно – ого их у вас!  Чё, е…ёшь их, хоть? – снисходительно спросил Толик Шейфер, сжимая крепко ладонь Скворцова в своей.

 — Пока нет.

 — А чё так?

 — Приглядываюсь пока, какую буду, — криво усмехнулся Виктор.

 Парни заржали.

 — Ха! Молоток, Сверчок! – воскликнул Слон, — и какую выбрал, если не секрет? Кузя – Женькина, Церр – Понтия, Петруха сейчас с Атаманом связалась. Ну не эту же мелочь, вроде «лесок» и Зубенко?

 — Посмотрим, — уклонился от ответа Витёк.

 — Ну, пока, пацаны! – цыкнул слюной в сторону Шифер, — Моншу привет! Чёрномору – тоже «саламчик» загоните!

 Агафон и Шифер отвалили.

 — Что, Сверчок? Прессовали они тебя? – насмешливо спросил Гойка.

 — Да так, наехали малость, курево хотели стрясти.

 — Ты чё?! Это же бивни! В рыло сразу! Эх, Витёк, Витёк! Научи его, Жорик, в рыло работать! И не слюнить фильтр — тоже, – сказал Гойка, бросив погасший окурок, — Вот ни хрена же не накурился!

 — Ладно, пустим ещё одну по кругу! – решился Гоша.

 Только он поднёс спичку ко рту, как раздался насмешливый и угрожающий возглас:

 — Раз, два, три, четыре, пять! Я иду искать! Если кто не спрятался – буду штрафовать!

 — Загайнов! – испуганно воскликнул Слон.

 Парни – кто куда – ринулись врассыпную. Девчонки с тихим визгом помчались друг за дружкой в пролом бетонного забора. Через десять секунд за учебным корпусом не было никого. Упитанный и довольный старший мастер Загайнов прошёлся вдоль окон и, ухмыляясь, прищёлкнул пальцами:

 — Ну, то – то же! Болваны.

 Теперь Виктор ходил всё время с Гошей, едва поспевая по длинным учебным коридорам за его широкой походкой. Орлов то и дело поправлял ремень своей фирменной зелёной сумки и, оглядываясь, небрежно бросал:

 — Не отставай, братан…

 То тут, то там Жорик сталкивался с ватагами знакомых парней и приветствовал их ещё издалека взмахом ладони. Потом шёл горячий обмен крепких рукопожатий. Витьку тоже приходилось со всеми здороваться, словно со старыми приятелями, хотя лица мелькали так быстро, как в калейдоскопе, что он почти никого не запоминал. Впрочем, знакомые Орлова как ни в чём не бывало приветливо пожимали ему руку, будто знали его давно. Конечно, Витёк понимал, что так принято, и ему было даже здорово чувствовать, что он не чужой, он свой, он тоже как все.

 Один раз Скворцову всё же сделали замечание. Высокий, с удлинённой причёской, парняга с насмешливыми глазами вдруг искренне возмутился:

 — Ты чё, паря, так руку подаёшь, как будто девонька?!

 — Как?! – удивился и растерялся Витька.

 — Во – от тя – як…, — парень презрительно изобразил вялое рукопожатие, — даёшь, будто член вялый всовываешь!

 — А как надо? – искренне поинтересовался Витёк, и парень расслабился, ухмыльнулся снисходительно:

 — Вот как! – он чуть отставил в сторону медную ладонь и крепко хлопнул ею по ладони Виктора, да так, что она онемела, и тут же, словно клещами, крепко её сжал. Потом хлопнул левой рукой по локтю Скворцова.

 — Вот так мужики здороваются!

 — Понял, — ответил Витёк, и парень лишь взъерошил шевелюру Витька своей лапищей.

 — Эх, ты, салага! Брат твой, что — ли?

 — Угу, младший. Витёк, — неохотно, но с едва заметной гримасой ответил Жорик, мол, сам понимаешь.

 — Ничего, крепко жмёт! Ха – ха! А ладонь потная! Говорят, если потная ладонь – значит человек коварный!

 — Завязывай ты, Лещ, — раздражённо поморщился Гоша, но тот продолжал угорать:

 — Да, же, Витёк? Ты коварный?

 — Есть маленько, — уклончиво ответил Витя, чем вызвал взрыв хохота.

 — Ха, молоток! Не безнадёжен! Джону, брательнику вашему, привет!

 Они снова обменялись хлопками ладоней, причём Лещ заявил:

 — О, Витёк, уже получается! Давайте, пацаны, хоп!

 Гоша и Витя прошли до конца коридора и завернули в лестничный закуток. Здесь никого не было. Гоша мрачно оглянулся и сказал:

 — Смотри, как надо здороваться! Запоминай, потом повторять не буду. Протягивай руку первым. Смотри в глаза! Чуть кивни! Вот! Вот! Жми крепко! Если он руку отставил – хлопай! Не забывай левой прихлопнуть по локтю. И улыбайся, а то ещё подумает то – нибудь не то. Ты же ему не морду собрался чистить? Хорошему кенту можешь левую руку положить поверх рукопожатия. Если он кулак протянул – бей в его кулак кулаком. Да слегка бей, ты чего?! Блин, в – натуре, рука потная… Тогда так. Завидел кента – незаметно, но крепко протёр ладонь о рубаху – и только тогда подавай!

 И так теперь было частенько. Гоша, хотя или нехотя, учил Виктора всяким премудростям «пацановского» быта. Например, после того, как во время перекура за шарагой Витёк не смог нормально зажечь спичку, чтобы другие могли подкурить. Спички предательски гасли на ветру.

 — Дай сюда! Все исчиркаешь! – проворчал тогда Черномор и забрал коробок. Зажёг в ладонях, подкурил сам, потом протянул другим. Спичка горела, не смотря на ветер. Потом Макс хмуро отдал спички Гоше.

 Когда, накурившись, все ушли, Гоша терпеливо показал Скворцову премудрости «непродуваемого огня».

 — Эх, Витька, Витька! Смотри внимательно. Поджигаешь спичку и – хоп! Моментально прикрываешь сбоку ладонью, особенно – дно, чтобы снизу не задувало. Во! Видал? Хоть дуй на неё сбоку, хоть сверху – спичка горит. А ну, попробуй.

 С третьего раза у Витька всё же получилось. Также Жорик провёл ликбез, как не слюнить фильтр, как смачно плевать через язык, «по – пацански», а не «по — пездаловски».

 — Молоток. Хватаешь на лету. Так у нас дела быстрей пойдут! Только много не харкай! Раза три в сторону, а то давеча наплевал, как наблевал. Понимаю – слюна течёт, но – не надо! Зашквар конкретный. Пшли!

 После третьей пары кто – то из его знакомых посмеялся над Витькиной причёской:

 — Ни хрена, пацан! Чё это у тебя за выщип шухерной? Сам подстригался, что – ли? Ха – ха!

 Гоша потом спросил Витю:

 — Не, правда. Сам, что – ли? Стрёмно как – то, вообще, как первоклассник. Чёлка как у Адольфа!

 — Баба Катя у нас стрижёт неплохо. Зачем мне платить лишний раз, — недовольно пожал плечами Виктор.

— Э – эх, Витёк! Запущеный ты случай! Что у тебя за куртка вообще? Какие – то медали!

 — Это не медали. Так… Висюльки какие – то.

 — Сними сегодня же. Где мои вещи? Я же тебе целый сумарь выделил!

 — Некогда было…

 — Сегодня идём к тебе. Имидж менять.

 После уроков они направились к Виктору домой. По дороге Орлов затащил Витька в парикмахерскую.

 — Да завязывай ты! – брыкался недовольный Скворцов, — мне и так нормально…

 — Молчать! Я угощаю. То – есть, плачу! Да и сам подровняюсь за компанию.

 Молодая парикмахерша долго смеялась над причёской Виктора, работая машинкой:

 — Сам подстригался, хи – хи? Впереди снял и с боков – и можно гулять дальше!

 — Бабушка подстригала, — усмехнулся Гоша, сидевший в другом кресле, и подмигнул злому Витьку.

 — Бабушка… хи – хи…, — хрюкала от смеха парикмахерша.

 После стрижки Витёк подошёл к зеркалу. То, что он увидел, ему внезапно понравилось. На него смотрел мрачный повзрослевший парень с выбритыми висками и пышной, зачесанной назад чёлкой. Рядом появилось деловое отражение Гоши Орлова с маленькой расчёской в руках. На голове у него была причёска «маллет» как у Кинчева: короткие виски, взбитая чёлка и длинные уложенные волосы на затылке.

 — Извини, брат, что коротко тебе сделали. Пришлось убирать всю твою фигню. Ничего, отрастёт немного – получше сделаем! Мне, вон, тоже охота причесон как у Цоя, но ещё не отрасло. Буду как Борзыкин из группы «Телевизор». Хе – хе…

 Он запел, кривляясь перед зеркалом и изображая Борзыкина:

                Вера – а! Ты умерла… а – а…

                Ха – ха – а!

                Ты была, пожалуй, самой постылой

                Из всех моих женщин!!!

                Вера – а!!! Уоу!

 Гоша показал козу и подмигнул.

 — Классно, — тихо восхитился Витёк, криво усмехнувшись и поправляя чёлку.

 — То – то же! Пшли! – Гоша слегка хлопнул братца по спине.

 Они двинулись на остановку трамвая.

 — Слушай, Джордж, — задал вдруг Витёк давно мучавший его вопрос, — ты же, вроде, старше меня… и всех наших года на два…

 — На год, — поправил Гоша, — почему я с вами, щеглами?

 — Ну, да.

 — Видишь ли… Как тебе сказать…

 — Говори, как есть.

 — Короче, я же в пятой шараге на автодело сперва учился. Ну… В — общем, не зашло мне это. Гайки закипевшие крутить, всё время в масле по уши. Мастер мне посоветовал электриком пойти, потому что у меня с проводкой ловко выходило. Так что пошёл я сюда – и не жалею.

 — Ясно. А год потерял – не жалко?

 — Зато на грузовиках поездил за рулём на практике. В движках уже разбираюсь. Почти. Свою тачку заведу – пригодится. А я её заведу! Будь спок! А то, что там автобусы старые разбирали на детали вместо настоящего дела… Не, не в кайф. Хотя и люди там попались, в – общем, неплохие. Нет… Не моё.

Вскоре они пришли в дом Скворцова. Гоша поздоровался с псом:

 — Джек! Из ит ю э рембо! Держи хлеб со столовки! Ха! Смотри – жрёт! Ты что его, не кормишь, Витёк?

 — Здра – асте! – протянула Екатерина Арсеньевна, бабушка Виктора, завидев высокую фигуру Орлова на пороге.

 — Явились! И опять – вдвоём!

 — Здрасте, баб Катя! – пробасил Жорик, — мы позаниматься по алгебре пришли вместе. Надо «хвосты» исправлять.

 — А у меня не прибрано! И есть ничего не готово пока.

 — Ничего. Мы привыкшие. И есть не хотим.

 — Ба – атюшки! Витька! Что с тобой?! Подстригся?!

 — А что, плохо разве? – улыбнулся Орлов.

 — Это кто ж его так? – всплеснул руками бабуля.

 — Я!

 — Ты – ы? Сам, что – ли? Ты разве подстригать умеешь?

 — Да в парикмахерскую просто сводил его.

 — Ой, не могу! Ну, прям – жених!

 Гоша и Витька проникли в комнату и плотнее прикрыли дверь.

 — А где — сеструхи твои? – тихо спросил Гоша.

 — Работают, — ответил Витёк, — Лариска в больнице, медсестрой, а Наташка – там полы моет теперь. Подрабатывает. Она же не поступила в Универ. Решила время не терять. А вечерами – курсы посещает, чтобы на следующий год поступать.

 — Молодца! – обрадовался Гоша, — блин, Витёк! Красивые у тебя сеструхи! Так бы сам с ними и замутил! Даже женился бы! Ха – ха!

 — Что, девок мало? – презрительно нахмурился Витя.

 — Да шучу, шучу! Чего так напрягся – то? «Армян – шутка – три минутка!». Ништяк, братан! Тебе идёт! Ну – ка, повернись в профиль! Блин, в – натуре, какой – то перец с района! «Сюда иди! Э – э! Фью!». Встретил бы тебя таким раньше, сам бы напрягся. Конкретный гопник! Вот так вот челюсть выстави! Ага! И рожу злую! Ха – ха!

 Жорик так и упал от хохота.

 — Чего ржёшь, блин?! – смутился и обиделся Витёк.

 — Забей! Нормально всё.

 Орлов упал на диван, взял гитару и начал наигрывать. Напевать глухим голосом «под Цоя»:

                   Я гуляю по проспекту,

                   Мне не надо ничего!

                   Я надел свои очки

                   И не вижу никого!

                   Эй, прохожий, проходи,

                   Эх, пока не получил!

                   Эй, прохожий, проходи,

                   Эх, пока не получил!

                   У – у – у! У – у – у!

 — Что за песня? – удивился Виктор.

 — Моя! – довольно ответил Георгий.

 — Сам сочинил?!

 — Сам!

 — Да ладно, шучу я! – смягчился Орлов, увидев вытянувшуюся физиономию брата, — Виктор Робертович написал…

 — А из какого альбома?

 — Не помню. Кажется, из «46».

 — Слушай! А у тебя есть он?

 — Конечно, есть! – соврал Орлов.

 — Дашь переписать?

 Жорик замялся.

 — Видишь ли… Я её Костяну, своему кенту отдал, так и до сих пор у него где – то болтается.

 Он посмотрел на кислую мину Витька и успокоил:

 — Да заберем, заберём. Надо к Костяну сходить в гости. Побухать на праздники.

 Жорик спел всю песню до конца, потом начал другую, тоже незнакомую для Витьки:

         Я на запотевшем стекле трамвая

         Пальцем рисую плохие слова.

         Кругом водосточные трубы играют,

         И мокра от дождя, как на клумбе трава, голова…

         Моё настроение зависит от количества выпитого пива!

         Я никому не нужен, и никто не нужен мне, йе, йе, йе, йе!         

 Витёк жадно вслушивался в строки новой песни. Да, так мог написать только Виктор Цой!

 — А эта? Откуда? – спросил он.

 — Да тоже из «Сорок шесть», — небрежно бросил через плечо Гоша.

 У Скворцова, отчаянного меломана, прямо слюнки потекли. Ему представился незнакомый ему альбом группы «Кино», наполненный неведомыми классными песнями.

 — Слушай, а какие там песни вообще? – поинтересовался он нетерпеливо у Орлова. Тот бросил играть и воззрился на него с интересом.

 — Ну, какие… Да, почти все те же, как в «45». Так, «Бездельник», там, «Папаша – битник». Ну, и другие такие же. Я имею в – виду по характеру. Это, как его. Песня про осень, про зиму… Лето! Да, про лето классная песня была. «Девяносто два дня лето – о!». Вообще – крутяк! Там запись — как пьянка какая – то под Новый год. Они бухают и поют. Про зомби, который ночью в холодильники залезает, песня прикольная тоже была.

 — Эх, епонский городовой! – вздохнул Витька, — возьми обязательно эту кассету! Пожалуйста! А я тебе… «Алису» дам, «Блок Ада».

 — «Блок Ада»? Вот это по — кайфу! – оживился Гоша. Потом помрачнел.

 — У меня сейчас мафона нет. Только «вертак». «Пласты» могу лишь слушать.

 — А у меня как раз – пластинка! – улыбнулся Витя.

 — О! Вот это по мне! – обрадовался Жорик, — а ещё какие «пласты» у тебя есть?

 Они прошли в соседнюю небольшую комнату, где жила Витина сестра Лариска. Здесь было уютно и тепло. На стенах висели различные рисунки и картины. Гоша прямо залюбовался.

 — Вот это круто! Ого! Ух, ты, классно! Это кто рисовал?

 — Лариса у нас живописью балуется…

 — Ни фига — она балуется! Вполне профессионально, как заправский художник. Я бы так не смог! Во! Вот этот рисуночек я у вас скоммуниздю! Ха – ха!

 Орлов попытался было снять со стены рисунок, изображающий Виктора Цоя в зеркальных очках на фоне листьев папоротника в горшках, но Витька запротестовал:

 — Ты чего?! Надо же спросить её!

 — А ты чего? Шуток не понимаешь? Не боись, не заберу.

 — Я не боюсь, но спросить надо.

 — О кей! Спрошу! Давай, показывай пласты, брат!

 Виктор открыл старенький шкаф с рифленым стеклом в дверцах. На всех полках его стояли старинные книги, а на нижней полке были очень плотно составлены порядка тысячи пластинок всех видов. Здесь попадались даже очень старинные, на 78 оборотов, в пожелтевших картонках с надписями «Ташкентский совнархоз», «Долгоиграющая», «Ленинградская фабрика» и подробными «Правилами обращения с грампластинками».

 Жорик присвистнул:

 — И здесь книги! И там книги! Откуда их у вас столько, Витёк? У нас едва ли три полки, да и те не читаем. Для красоты мамка выставила.

 — Дед у меня собирал, это его добро. Большой был любитель. Говорил, что у него одни друзья – книги.

 Орлов присел на корточки и стал вынимать конверты один за другим:

 — Да уж. Застойная радость. «Ольга Воронец», «Фауст, опера», Шульженко…

 — Вот мои, в самом конце.

 Виктор достал кипу своих пластинок: группа «Дети»; на концертах В. Высоцкого; Розенбаум; архив популярной музыки – группа Дорз; Криденс; Стиви Уандер; Элтон Джон.

 — О! «Чёрный кофе»! «Переступи порог», «Вольному воля». Что – то знакомое!

 — А, это вообще первая «тяжёлая» пластинка в СССР.

 — Дашь послушать? Интересно хоть?

 — Мелодичный хард – н – хеви. Мне нравится.

 — Беру! – отложил Гоша. Потом взял «Блок Ада». Взглянул на Кинчева, у которого с пояса свисала цепочка с крестом. Лидер «Алисы» стоял, расставив ноги, скрестив руки на груди, и смотрел исподлобья.

 — «Время меня именать, время меня именать! Настало время Меня! Меня!» – весело запел Жорик, доставая пластинку.

 — Вообще – то правильно: «Время менять имена, настало время менять!», — поправил Витёк.

 — Ой, братан, завязывай. Я люблю Кистю Кончева переиначивать. Короче, люблю. А это что вообще? «Жопс»? Чё за команда?

 — «Дорз». Легендарная группа шестидесятых из Америки. Джим Моррисон.

 — Моррисон? – Гоша недоверчиво взглянул на аннотацию, на бородатого солиста, который пел в микрофон, запрокинув голову на фоне длинноволосого клавишника в очках, который, казалось, играл на совсем уж допотопных электроорганах.

 — Интересно. Шестьдесят седьмой? Уй, старьё!

 — Да ты что? Это на века! Ништяк вообще. По кайфу. У меня отец тащится. Включит и давай плясать, когда выпьет. Один раз даже стекло в серванте задницей высадил от радости. Мать ругалась.

 — Рок – н – роллы? – задумчиво посмотрел Гоша.

 — Не совсем. Там и красивая медленная рок – музыка есть.

 — Короче, давай, давай! Один хай дома слушать нечего. Одна пластинка группы «Кино» — «Ночь» лежит. Вот где она мне уже! Я от её звука рыгаю, хоть Цоя и люблю.

 — «Ночь»?! На пластинке? – изумился Витёк, — я думал, что это просто магнитофонный альбом, который и не может быть на диске.

 — Я тебе принесу! А вообще – давай меняться! Ты мне «Алису», я тебе – «Ночь»!

 — Согласен! Мне всё равно здесь только песня «Воздух» нравилась. Такой психодел, клавиши фантастические.

 — А – а! Витёк! Медляки любишь? Лирику? Хе – хе. Ладно. Замётано. Во!!! «Наутилиусы»!

 Орлов быстро вытащил бело – жёлтый конверт с изображением электрогитары.

 — Хм! Тут ещё «Бригада С» закатана… С концерта… Короче, «Бригада» по – фигу, джаз не люблю, а НП скрасят сегодня мой тоскливый вечер в наушниках. «Я хочу быть с тобой»! То, что дохтер прописал!

 Гоша аккуратно сложил «пласты» в пакет, положил его в свою сумку. Потом они начали рассматривать и мерить вещи.

 — Ну, ты Витёк! Ты куда засунул мою сумку! На самый шкаф! Даже не смотрел! Ну, негодяй!

 Они вытряхнули вещи на диван.

 — Надевай! По — «бырому»! — кинул Витьку чёрные джинсы и тёмно – зелёный свитер Гоша. От вещей пахло свежей стиркой.

 Витёк нарядился в новые – старые вещи и глянул в зеркало у окна.

 — Во! Во! Видали его?! Ну, совсем другой пацан! Так и ходи теперь в шарагу. А олимпийку свою утилизируй, как особо опасный элемент. И брюки свои школьные с пузырями на коленях!

 Потом примеривали просторную кожанку, от которой крепко пахло табаком и кожей.

 — Эх, великовата! – досадливо крякнул Гоша. – Перешить бы, или сузить. У вас машинка есть?

 — Есть.

 — Попроси бабушку ушить вот здесь и здесь!

 В это время дверь открылась, и вошла Лариска, вернувшаяся с работы. Она взглянула рассеяно и устало на пацанов, кривляющихся возле зеркала, и обрадовалась.

 — Ой, привет!

 — Как ему? – спросил Орлов, пожав ей руку.

 — Здорово! Смотри, какой супермен стал!

 — Вот только подшить бы вот так и так…, — засуетился Орлов, чуть засмущавшись перед девушкой.

 Лариска смерила деловым взглядом куртку и заявила:

 — Да я могу её вообще перекроить. Под косуху.

 — Правда? Вот и ништяк! Так ты шить умеешь?

 — Я вообще несостоявшийся модельер, — делово заявила Лариса, что – то прихватила по бокам руками, примерила.

 — Снимай! Сделаем тебе всё в лучшем виде! – заявила она.

 Гоша прямо закипел слюнами от радости, как Олег Табаков:

 — Кла – ассно, Витёк! Теперь у тебя будет моднячая косуха!

 Гоша подхватил свою сумку на плечо, и парни двинулись курить на прощанье, а Лариса устало вздохнула, ещё раз оглядела куртку взглядом «профи» и, бросив её на диван, пошла ужинать.

 Вскоре, после выходных, Витька появился в шараге в «новой», а точнее – перешитой сестрой Ларисой кожанке, с новой причёской, в почти новых кроссовках «Инкарас» и крутом свитере. Однокашники его сразу не узнали или сделали вид, что не узнали.

 — Тебе кого, дружище? – грубовато спросил Черномор, завидев Скворцова, который немного неуверенно прошёл в аудиторию и попытался сесть за стол, где обычно сидел Орлов. Витёк улыбнулся и протянул ему руку.

 — Ты – ы?! – неприятно удивился Макс, — Сверчок?! Ну… Ты даё – ёшь! Держи краба! Вот это – совсем другое дело!

 На его удивлённый возглас и хлопок ладоней подтянулись и другие парни.

 — Вот это более – менее, Сверчок! – одобрительно загудел Гойка.

 — Жорик постарался! – воскликнул со смехом Слон.

 — По одёжке – встречают, по уму провожают, — делово сказал староста «Леший», — умом ты пока не блеснул, но по одёжке – «зашёл». Молоток!

 Пацаны, не скрывая веселья, стали пожимать Витьку руку и хлопать по плечу. Взглянули на белые кроссовки.

 — О! «Кто носит фирму «Инкарас»…», — продекламировал весело Хохол.

 — Тот настоящий пи…рас, — грубо закончил старый школьный стишок Гойка.

 — Не, не верно, «тому любая баба даст», — хихикнул Бек.

 — Ну, не факт, — хмуро возразил Леший, всё разглядывая куртку Виктора. – Сам подшивал?

 — Теперь спортом займись! – подмигнул Белый, — набери форму.

 — На бокс пойдёшь к нам? – тихо и мрачно спросил Ваня, подойдя к Витьку вплотную, — у нас недобор.

 — Надо подумать, — уклончиво ответил Скворцов.

 — А что тут думать? Приходи после праздников — во вторник и четверг, в семь часов, к нам в спортшколу. С тренером познакомлю. Знаешь, на Стахановской? Давай, жду. Не опаздывай, тренер этого не любит. И Гоня пусть приходит. Каратэ – это г…вно. Бокс – самое лучшее для мужика!

 — Ладно, — кивнул Витька. Ваня хлопнул его слегка своей тяжёлой ладонью по плечу и отошёл.

— О — ой! Ви – итечка! Ты прямо жених! Видали, бабы! Красавец нарисовался! Выбирай – которую из нас замуж возьмёшь? – захихикали и запричитали девки.

— Ещё не решил! – ответил Витёк чуть смущённо.

— А зачем выбирать? – проворковала Оля Косихина и томно посмотрела ему в глаза своими накрашенными глазами с огромными накладными ресницами, — я тебе нравлюсь, а?

 Витя внимательно взглянул на лицо Оли и поразился, насколько оно разрисовано синей и зелёной пудрой – под глазами и на щеках. На ресницах сияли блёстки.

 — Ты – ничего, — сказал он просто, — я подумаю.

 «Клоунесса!» — неприязненно подумал Скворцов и невольно посмотрел в ту сторону, где сидела и улыбалась рыжеватая красавица Мейер.

 — Девки, да он на Вальку поглядывает! Ха – ха – ха! Теперь ясно, о ком поют сверчки, — воскликнула Кузнецова.

 — Женим! Женим! Валюха, принимай кавалера! – скалилась Зубенко.

 — Ему немки нравятся! Нашу «Майоршу» глазками ищет! – хихикала Церр.

 — Да вы чё, девки! Наша Мейер за Мейербаева выйдет! И фамилию сильно менять не надо! Ха – ха!

 — Мне Акерке нравится! – гортанно выкрикнул насупившийся Кайрат Мейербаев. Мухатова с интересом посмотрела в его сторону своими насмешливыми раскосыми глазами.

 — Расслабься, Кайратик! Мы нашей тихоне уже нашли пару!

 Валя Мейер сидела пунцовая от стыда и не знала, куда девать глаза. Девки продолжали веселиться. Одна Овчинникова сидела спокойная и невозмутимая и что – то писала в тетради, жуя жвачку. Лишь один раз она внимательно оглядела с ног до головы Витьку, лукаво улыбнулась, хмыкнула, и снова уткнулась в свою писанину.

 — Хорош ржать, дуры! – хлопнул по столу ладонью Черногородов, — голова от вас уже болит. Давайте так: все женитьбы после уроков! И романы тоже. Кстати!

 Макс встал, возвышаясь над всеми своим немалым ростом.

 — Сегодня – «стипуху» выдают!

 — Ур – ра – а! – воскликнули в один голос учащиеся.

 — Так вот. Есть предложение… Мы тут посоветовались… Есть установка на праздник собраться в кабинете класснухи, устроить маленький «сабантуйчик» с импровизированным дискачом. Танцы, обжиманцы, торт там… чай. Может, и горячительного подгоним, по желанию. Ну?

 — А какой праздник? – удивилась Петрова.

 — Не тупи. Седьмое ноября. День памяти празднования Великой Октябрьской социалистической… э – э… революции, короче.

 — Полюции, — захихикали Косихина и Худякова.

 — Какая там ещё революция! – презрительно скривилась Настька Кузнецова, — никто её давно уже не празднует. На фиг она сейчас никому не нужна! Даже демонстрацию отменили. Ты что, Макс, коммунист, что – ли? Маркс? Все коммунисты давно уже делают «комму – ням – ням – ням…».

 — Цыц, стрекоза! – нехотя стукнул по столу Черномор.

 — Но выходной — то будет! – сказал Леший, — по старой памяти. Короче, вечером, в среду, шестого соберёмся после уроков, потусуемся, побухаем, а потом – четыре дня отдыхаем, как все нормальные люди.

 — Как четыре? – не понял Гоша.

 — Ну, седьмого, восьмого – праздник, а потом – выходные! Объявил староста.

 — Ур – ра – а – а!!! – грохнули однокашники так, что даже кто – то из параллельных групп заглянул в аудиторию – посмотреть, чего это тут «ура».

 — Братан! Дай пять! Живём! Все праздники отмечаем вместе! – развеселился Жорик и повалился от радости на Витьку, — ух, и побухаем! Всех друзей обойдём! Гитару твою захватим! А – а – а!

 — Кто идёт на «Тусу», скидываемся по тридцатке с носа! – заявил Макс.

 — А не жирно будет? – завозмущались девахи.

 — Нормально. Даже дёшево. Кто не хочет отрываться от коллектива, тот не пожалеет.

 После сытного обеда Гоша с Витькой, присоединившись к другим парням, отправились в самый закуток у спортзала, где в маленьком тесном коридорчике находилось зарешёченное окошечко кассы. Здесь уже толпились многочисленные учащиеся. Слышались недовольные возгласы:

 — Куда прёшь?! Ты здесь не стоял!

 — Руки собери, придурок, я здесь давно уже стою…

 Черномор навалился своим торсом и сдвинул очередь.

 — А, ну! Расступились, братва, мы идём!

 — Кто это мы?

 — Метрологи!

 — А мы думали – урологи.

 — Прихлопнись, чушпан, а то рыло раскрошу, как мыло!  

  Макс реально подвинул очередь и прошёл почти к самому окну. За ним подтянулись остальные КИПовцы. Здесь уже стояли «теплотехники».

 — Салам, братаны!

 — О – о! Максон! Вся банда твоя тут! За нами будете! – обрадовались старшаки из «теплорей».

 Сзади только тихо ворчали те, кого подвинули.

— А, ну! Тихо там, салабоны! Все получите, успеете. Сперва только «дяденьки» обслужатся.

Кассирша спрашивала фамилию и подсовывала через узкое отверстие ведомость. Слышались скучные фамилии: «Борисов, Панкратов, Савельева». Названные быстро ставили закорюку в ведомости и получали свои невеликие деньги, иногда досадно роняя копейки и ползая за ними по пыльному полу.

 И всё же порой случались весёлые оживления, когда выкрикивалась смешная фамилия:

 — Покоевич!

 — Вислоушкина!

 — А – ха – ха!

 — Здесь я!

 — Расписывайся!

 — Однопозов! Где Однопозов?! Паша!

 — Здесь я!

 — Сочувствую, брат! Разнообразнее надо быть!

 — Пиндюрина Света!

 — Иди, Пиндюрина! Тебе ещё не впиндюрили в толкучке?

 — Дурак вообще!

 — А — ха — ха!

 — Несолёный Василий!

 — О – о! Надо подсолить!

 — Девки, вы у него пробовали? Правда, несолёный?

 — Пошёл в ж..пу, придурок!

 — Братишко! Братишко!

 — Иди, Братишко, младшенький… Получай.

 — Теплотехники? Вся группа получила? Давайте, КИПовцы! Слатин Слава!

 — Слон, иди, только хоботом хватай!

 — Га-га!

 Наконец парни получили каждый свои восемьдесят рублей и неспешно двинулись покурить.

 — Ну, кто богатый? У кого самые крутые? Угостите сигареткой, а то мы ещё до киоска не дошли! – воскликнул Гойка, — у Бека, кажись, были блатные, «Союз»? Бек, не жмись, братан, располовинься!

 Эльнарчик, смущённо и польщённо улыбаясь, протянул приятелям пачку, вытряхнув из неё наполовину высунувшиеся фильтры.

 — От души, брат! – сказали Гойка, Слон, Гоша и Витя и закурили. Витёк и Жорик отошли в чуть в сторонку. Таял под лучами солнца недавно выпавший снег, который устроил прошлой ночью дивный зимний пейзаж, и природа снова становилась осенней.

 Неподалёку два «брата – дегенерата» Агафон и Шифер занимали, а точнее — «выбивали» деньги у ребят поскромнее:

 — Ну, займи сороковник! Чё ты, как чмо?

 — Это грабёж! – возмущались те.

 — Какой грабёж, нах, просто займи! Отдам, слово пацана! Чё, слову пацана не веришь? А ты?

 — У меня нет! – пищал какой – то очкарик.

 — А если я найду? Чё тебе будет?

 — Да нет у меня, честно!

 — Тоже – честный пионэр?

 Гойка, наблюдая за этой сценой, курил и хмурился, наконец раздражённо крикнул:

 — Э-э! Агафон, сука! Бл..ская ма..давошка! Ты меня уже за…бал! Срыгни, на х.., а то я тебе рыльник размонтирую на запчасти, б…

 — А? – туповато и трусовато оглянулся гопник.

 — Х.. на, война! От..бись от щеглов. Иди на х..!

 Шифер и Агафон злобно сверкнули глазками в сторону Гены Панкова по прозвищу «Гойка» и пробормотав что-то вроде: «Я тебя в шараге найду, четырёхглазый», удалились.

 Скворцов и Орлов не спеша направились на остановку трамвая. Они ещё рассчитывали заехать на «цыганскую тропу», купить сигарет и ещё кой – чего.

 По пути Гоша о чём – то напряжённо размышлял, наверное, о том, как рационально распределить не такую уж огромную стипендию, и при этом не лохануться.

 Витёк шёл, тихо мурлыкал что-то заводное и улыбался. Орлова внезапно заинтересовало, чему это он там так радуется.

 — Чего там поёшь, брат? Крутое что-нибудь?

 — Так…

 — А всё-таки?

 — Песню одну прикольную. Про собаку.

 — «Это знает всякий, это не слова, преданней собаки нету существа!». Да, Витёк? Ты это поёшь?! Не пугай меня так! В детство впал?!

 — Да ты чего! Это английская песня.

 — Попса?!

 — Рок!

 — Ну-ка, напой!

 Скворцов наморщил лоб, вспоминая, потом улыбнулся и сказал:

 — Короче, сначала просто на пианино: пам-па-пам-па-пам-па-пабам… Потом резкая электрогитара в унисон с ним: па-па-бам, потом бас: тум-ту-дум… И песня пошла: «Sheepdog, standing in the rain, Bullfrog doing it again 

 Витька вошёл в раж, изображая ударник, рычащие проигрыши гитары и выкрикивая негромко слова: Hey, Bulldog! Hey, Bulldog!

 — Бульдог? Ни фига! Это чё, металл какой-то?

 — Нет, просто, английский рок.

 — Включишь потом.

 — Ладно.

 Жорик вдруг смерил Виктора удивлённым взглядом:

 — Э! Ну, ка, колись, где так на инглиш научился «ботать»?

 Витёк смутился.

— Да, знаю немного. В школе учил, дома английские песни переводил со словарём. Да у нас вся семейка английский когда – то изучала. Весь дом завален словарями, учебниками и разговорниками. Даже пластинки есть с уроками.

 — Фигасе! Я тоже хочу научиться. Блин, Витёк! Вот я дурень! В школе у нас почти все рванули на «Инглиш», а я пошёл с болванами и двоечниками на «Дойч». Выпендрился, блин, мол – я не подчиняюсь толпе, я не как все. А теперь — и немецкого не знаю, и из английского, только «о, кей» помню. Научи, будь другом, а? Не в западлу?

 — Да как же я тебя научу? – пожал плечами Виктор.

 — Очень просто! – положил Гоша ему руку на макушку, — напишешь мне на листочке побольше слов, а я буду учить. Каждый день по десять новых слов. С произношением русским напиши!

 — Согласен. Напишу.

 — Эх, Витёк! – приобнял Орлов брата, — как выучим с тобой English, как заговорим, станем настоящими англичанами, вообще русский забудем, в Америку уедем. Или в Англию! Как тебе?

 — Можно в Австралию! Или в Индию! – предложил Витёк.

 — Не – а! Там – дикари, кобры, кенгуру, антисанитария. Поедем в цивильную Америку! «Гуд бай, Америка, о! Где не был никогда!».

 Они пешком добрались до «Цыганской тропы». Гоша стал торговаться насчёт курева. Наконец, обойдя все ряды, он договорился с одной старушкой и купил две пачки «Феникса».

 — Водки не надо? На праздники? – угрюмо исподлобья поглядела на парней старушка.

 Гоша замялся на секунду, посмотрел на Витька.

 — Что скажешь, братан? Нужно нам малоёхо… на праздники?

 На лице Виктора не отразилось ничего, но Орлов уже принял решение.

 — Сколько? Давайте!

 Бабка осторожно обернулась на прочие ряды, потом приподняла одеяло, на котором сидела, и сделала заговорщицкую физиономию:

 — Сумка есть? Не свети, парнёк, держи быстрее!

 Жорик быстро и незаметно ухватил бутылку и спрятал её в свой спортивный сумарь. Парни двинулись дальше.

 По всей «цыганке» несло аппетитным дымом жарящихся неподалёку в киоске беляшей.

 — Жрать охота! – задумчиво протянул Витя.

 — Точно! Беляши! Нужно? Нужно! Давай деньги! – Орлов выхватил у Витьки пятёрку и бросился к киоску.

 Они сели в пустынном и прохладном дворе на лавку. Достали по паре беляшей каждому из замасленного пакетика и погрузились в сложный, но приятный процесс.

 Ели молча, обжигая губы о раскалённое тесто. День был холодный, иногда пролетали одинокие снежинки, и поэтому есть свежие сочные беляши было вдвойне приятно. Они согревали.

 — Белые мухи полетели. Скоро зима. Блин! Один лук понапихали, мяса почти нет. У тебя есть мясо, Витёк?

 — А ты в самом низу раскуси…

 — Ну – ка… Ага! Точняк! Есть такая партия! Всё внизу сгруппировалось. Ням – ням…

 Поев, они выкинули салфетки и пакет в переполненную окурками урну.

 — Да ё…! Все руки жирные, — проворчал Гоша.

 Витька молча протянул ему свежий платок, заботливо проглаженный бабушкой.

 — О! Человеком! Спасибки.

 Гоша, отдуваясь, достал сигареты, аккуратно, почти с любовью распечатал и взял две штучки. Закурили.

 — Ништя – як! – выдувая небольшие шарики дыма, промолвил Гоша, — скоро четыре выходных! Халидэй! Полный отрыв!

 Он огляделся, достал бутылку и начал её внимательно разглядывать. Этикетка «Пшеничная» была запачкана следом бабусиного ботинка, но полоски клея, видневшиеся сквозь прозрачную толщу «бодрящей жидкости», были ровными. Гоша несколько раз ударил ладонью по днищу и полюбовался на мелкие пузырьки, поднимающиеся со дна.

 — Видал? Не «палёная»! Небось бабка по талонам отоварилась. Теперь «банчит».

 — Наша бабуля, отца мать, наверно, тоже к седьмому отоварится. Папан в загул уйдёт.

 — Да ты чё?! Ты это, Витёк, подрежь там одну потихаря. Я тоже у мамки попробую. Они по талонам пузырей двадцать закупают, не меньше. И блоки сигарет, дофига там, короче. Я тоже постараюсь. В фонд братьев, так сказать. Да, же, Витёк?

 — Речи нет. Обязательно попытаюсь. Только надо не проворонить тот самый момент. А то она так запрячет, что потом и следак не найдёт.

 Жорик тепло похлопал Виктора по плечу.

 — На, спрячь к себе пузырь. У меня всё проверяют. П..ды сразу дадут. У себя там, за кроватью, ну где я показывал. Никто не найдёт. Ибо нех..й…

 — У меня бухать будем? – спросил Витёк, пряча водку в свою сумку на ремне.

 — Да на хрена? Палево. Пойдём седьмого по школьным друзьям детства. Сперва к твоим, потом к моим. Мы принесём, пусть тоже угощают. Заодно покажешь, кто там тебя прессовал. Задам стоматологам работы!

 Скворцов только тихо рассмеялся.

Они сели на автобус и добрались до Гошиного дома. Он стоял сразу за остановкой «45 аптека» торцом. Парни поднялись на третий этаж. Гоша достал ключи, открыл замки, и братья очутились в скромной, но тщательно отремонтированной и «упакованной» «хрущёвке».

 — Разувайся здесь. Вот тапки.

 Они прошли в комнату Георгия Орлова.

 — Вот моя холостяцкая келья, братан!

 Это была небольшая комнатушка в форме пенала. Там был стол, кровать – сетка, небрежно застеленная одеялом. На столе стояла лампа с зелёным плафоном, лежал прозрачный плексиглас, под которым красовались различные забавные рисунки ручкой и фломастером. Граффити названий рок – групп. Фото симпатичной, но холодно отстранённой брюнетки в модном костюме.

 На стене, прикнопанный к обоям с изображением сирени, висел большой плакат – вкладыш из «Чёрного альбома» Виктора Цоя. На нём были тексты песен, различные фото. Витёк, открыв рот, разглядывал большой снимок участников «Кино» во всём чёрном, стоящих в небрежных позах на фоне синей стены.

 — Кла – ассно…

 — А, это… У Костяна выменял за блок «Космоса». Кое — как уговорил. Во, видал — вот рисунок в центре? Цой с сигаретой. Такой прям гопник: «Спарта – ак! Я сам тебя найду – у!». Это я тоже перерисовал. Во!

 Гоша полистал альбом. Показал большой авторский вариант этой иллюстрации, выполненный цветными карандашами.

 — Да ты художник, блин! – выпалил обалдевший Витька.

 — А! Это ещё фигня! Сидай! Ща покажу…

 Гоша Орлов напялил на нос смешные очки с толстыми стёклами и стал совсем домашним и простым, потеряв большую часть крутости. Витька так и покатился со смеху, а Жорик смутился.

 — Ну, чего ржёшь? Так вот, братан. Я в них уроки делаю. Мне идёт?

 — Идёт. Совсем другой имидж.

 — Да, я вообще люблю менять имидж. Как в кино.

 Он достал откуда – то парик с длинными как у металлиста волосами, надел, сгорбился и превратился в чудаковатого старика. Он дёргал руками и дрожал от слабости.

 — Ма-ладой челавек! Пе… переведите меня… ох… на ту сторону… пажалуста!

 Скворцов упал от хохота на кровать.

 — Хорош! Завязывай!

 Но Гоша только вошёл во вкус. Теперь он изображал невменяемого. Замычав и пустив слюну, он выгнулся и завалился на плечо Витьке, задёргался, замахал руками, завыл.

 — А-а! Иди на хрен! Сдурел?!

 Гоша сорвал парик и улыбнулся.

 — Тебе надо в кино играть, — перевёл дух Скворцов.

 — А я и сыграю. Только мы сами будем снимать. Верно, Витёк?

 — Кинокамеры нету.

 — Купим где-нибудь. Снимем триллер!

 — Почему именно триллер?

 — Не знаю. Люблю всякие ужасы смотреть. Ладно, гляди мои шедевры!

 Они присели на койку и начали рассматривать несколько альбомов с рисунками и просто коллажами из модных журналов, сделанные Орловым «в ра — азные го — оды – ы творчества – а». Восхищались, хохотали.

 Потом Орлов сходил в зал, принёс большой проигрыватель «Radiotehnica» с прозрачной крышкой.

 — Мой «вертак»! – горделиво сказал он, — Стерео! Послушаем, пока родаков нет. На всю катушку! Соседи тоже, по ходу, на пахоте. Ибо нех…й!

 Витёк с удивлением смотрел на то, как троюродный братец вставляет в кончики отрезанного провода швейные толстые иглы, протыкая изоляцию.

 — Пахан вчера орал, мол, много энергии трачу, кручу «пласты» свои, и отрезал вилку. Каззёл! Но он забыл, братик ты мой, что я вообще – то электрик!

 Гоша аккуратно вставил иглы в розетку, обмотав руки сухим полотенцем.

 — Ага! Готово!

 Он нажал кнопку, и проигрыватель осветился различными огоньками: красным у кнопки, жёлтым на шкале и нереально синим где-то под крутящимся диском. Всё это, включая пластинки, пропахло запахом дешёвого мужского одеколона, которым Георгий протирал иглу, диски и прочие пикантные детали аппарата.

 В столе — тумбочке кроме множества школьных ещё тетрадей и новых учебников стояли сами пластинки. Их было достаточное количество. Но не больше, чем у Витьки. Жорик выбрал несколько.

 — Вот. Вчера мамка деньги оставляла мне в вазе в серванте, я купил в ЦУМе нечто. «Крематорий»!

 Это был белый диск, украшенный чёрными рисунками в виде огромного черепа, приглядевшись к которому можно было увидеть множество мелких и странных деталей: пацан с дудкой, голая женщина, бюст Калигулы, кобра, причудливый античный город.

 — Видал, да? Я тоже подумал, что, судя по обложке и по названиям – Черви, Твари, Уродина, Зомби, — это какой-то жуткий «металл»! А там — вот! Скрипочка…

 Гоша включил пластинку, лифт медленно опустил иглу на поверхность. Приятно и легко поскрипывая, диск заиграл акустический лёгкий рок с элементами, возможно, классики. Играла скрипка, виртуозно звучала соло-гитара. Ироничный голос вещал с большим сарказмом нечто мрачное.

 Витьку внезапно понравилось. Качающийся в чёрном вальсе бас, интересная партия «колокольной» гитары. Грустная мелодия.

                Красный рай. Червовый приют.

                Красный рай. Рай, в котором нас ждут

                Черви, черви…

 Скворцов заворожено смотрел на картину осеннего двора, где во всю уже кружились огромные хлопья снега. Они своим стремительным вихрем прекрасно вписывались в эту ритмичную, грустную и жутковатую одновременно музыку.

 Парни долго балдели и «укатывались» над идиотски рявкающим голосом Гитлера, хмыкали, услышав звук бренчащих струн скрипки в начале песни «Газы», похожий на казахскую домбру. Иронично переглянулись, заржав, заслышав куплет:

                Открой-ка, милая, рот,

                Я вложу тебе свой пистолетик,

                Я нажму на курок.

                Приготовься, сейча-ас…

                Брызнет солнце.

 — Короче, пошлый, ушлый чувак. Всё в таком духе, — пожал плечами Гоша.

 — Наверно, так представляли себе москвичи панк – рок, наслушавшись на квартирнике Майка и замутив свой, московский, панк-проект в отличие от раздолбайского-ленинградского. Галантный подонок, злой, но холодно — вежливый субъект, отсылки к классике. Интеллигентский студенческий панк. Много пакостных намёков и сплошной пессимистичный оптимизм, — раздумчиво сказал Витька, слушая «Крематорий».

 — Чего, чего? – удивился Жорик. Но потом похлопал по плечу Скворцова, — А, Профессор! Филосовствуешь? Ну, ну. Нет, братан. Мы будем играть жёстко. Не надо нам скрипочек интеллигентских. Только вот гитарист мне их уж очень по — кайфу! Вот нам бы такого, а? Где его только взять? Ты так не умеешь же?

 — Нет.

 — Вот так надо играть. Или как Юрик Каспарян. Что ни партия, то — ювелирное плетение и энергия в каждом переборе. Драйв!

 — Группу хочешь собрать? – усмехнулся криво Виктор.

 — А что? А ты разве не хочешь?

 — Хочу. Но столько аппаратуры… Всё очень дорого. И в Москву надо ехать. Здесь – труба.

 — Не ссы, братан. Поедем, куда надо. Главное научиться так лабать.

 В окно было видно, как во дворе собирается огромная толпа местных парней весьма гопнического вида. Они размахивали руками, курили, обменивались рукопожатиями, ржали, как кони, закидывая голову назад.

 — Ни фига у тебя тут. Целая шара! Серьёзные?

 — Ну, мимо не пройдёшь. Раскрасят «красным и синим», как у Цоя в песне.

 — Да уж…

 — Но Орлову они не страшны. Это мои школьные приятели. Ха-ха! Не боись! Если докопаются, скажи – Гоню знаешь, Костяна – «Киномана». Отвянут сразу.

 — Хорошо. Слушай, я возьму у тебя несколько пластов? Потом отдам…

 — Да, бери конечно, брат. Какие?

 Витёк поворошил «закрома» Орлова. Достал синюю пластинку с большой цифрой «6».

 — О! Витёк! Классная тема! Мой любимый диск. «6 – й фестиваль Ленинградского рок – клуба»!

 Гоша ловко поставил диск на «вертак». Заиграл умеренный рок.

 — Во! Смесь Цоя с Кинчевым! Панк по имени «Рикошет»!

              Мальчик обожает фильмы и рассказы об отваге,

              Мама покупает в праздник пистолет в Универмаге.

              Ма-ама! Подари мне пистолет!

              Ма-ма-а! Подари мне автомат!

              Ма-ама! Подари мне пулемёт!

              Мама, мама, мама, подари десантный взвод!

              Любовь к оружию!

              К оружию!

— Беру! – сказал Витя и положил диск в предложенный Гошей пакет с пейзажем. Потом Орлов посулил ему взять у кента в подъезде свою любимую пластинку группы «Пикник» — «Иероглиф».

 — Она! Моя любимая! Мой первый рок! Щеглом слушал, тащился! Как я её давно не слышал, прямо разорвусь сейчас, хочу её включить снова! Но сначала должен услышать ты. Сейчас сходим до соседа и возьмём. Обязательно послушай. А как послушаешь, позвони мне вечером. Расскажешь, как она тебе, понравилась или нет! Только обязательно позвони! 

 — Позвоню! – Витька перебирал другие пластинки, когда наткнулся на детскую небольшую пластинку «По следам Бременских музыкантов».

 — О! А можно, я вот эту у тебя позаимствую на время?

 — Это же сказка! Мульт такой раньше показывали. Ты шутишь?

 — Ну, Джордж, пойми. Ты в розовом детстве «Пикником» заслушивался, а для меня, пожалуй, вот это – моя первая рок-пластинка. Только у нас она сломалась.

 Гоша искоса с удивлением посмотрел на Скворцова.

 — Сверчок! Не перестаёшь меня удивлять! Какой там ещё может быть рок?

 — Ну, мне казалось, какая они классная группа, и как им ништяково вместе ездить везде и играть. Хотелось тоже стать таким вот Бременским музыкантом. Там у кота была такая маленькая прикольная электрогитара! Так можно?

 — Слушай, брат! Да забирай так! Дарю! Я помню этот мультик. Трубадур! Э-хе-хе! «Ничего на свете лучше нету, чем стрельнуть у друга сигарету! Наша крыша съехала давно, и теперь живётся весело». Это мы в школе так пели. Короче, забирай! И вот ещё, как обещал – «Ночь» Цоевская.

 — Ого! Вот это да-а!

 — Бери, бери.

 Витька схватил конверт, начал вглядываться. Ему понравилась картина в виде замёрзшего окна автобуса, на котором в отблесках фонаря виднелся отпечаток ладони. На другой стороне была фотография группы «Кино» на телевидении. Они сидели с крутыми электрогитарами, намного пригорюнившись, и чего-то ждали.

 — А вот эту можно? – спросил Витя, взяв другую пластинку.

 — Какую?

 Скворцов показал пластинку с красно-зелёным конвертом: «Stars on 45/ Звёзды дискотек».

 — А – а! Прикольные песенки. Но это же – диско! Попса!

 — Нет, тут попурри на темы песен «Битлз».

 — Битлз? Хм! И что?

 — Я тащусь от них давно. Ещё отец мой слушал, видать и мне передалось. Как ты, кстати, относишься к группе «Битлз»?

Георгий на секунду задумался, почесав нос. Потом сказал глубокомысленно:

 — Ну, как же! Знаем. Пионеры-революционеры. Но это всё стародревняя музыка. Нафталин. А, тебе же нравится! Извини тогда.

 — Это же классика!

 — Не спорю, братан. Да мне и самому в детстве нравилось. Отец с матухой часто по воскресеньям эту пластинку заводили. Я её наизусть знаю. Меня ночью разбуди и с середины её напой – и я тебе выдам всё остальное без ошибок. Короче, держи. Да! У меня и тексты их где-то были. Раз уж ты увлекаешься…

 Гоша полез на верхнюю полку и достал подборку журналов «Мы»

 — Во, видал? «Цой. Ковбой. Человек мостовой».

 Это были прекрасно иллюстрированные – журналы-книги с глянцевыми страницами. Статья про Виктора Цоя пестрела замечательными фотографиями.

 — Классно!

 — То-то же! У меня мамка на почте работает и иногда приносит шикарные издания. Вот, гляди, твои Битлзы! «Новые переводы» текстов.

 На развороте страницы красовалось чёрно-белое фото молодых Битлов «Вокруг стула с Ринго». Здесь же были русские переводы некоторых песен.

 — Ух, ты! Дашь почитать?! – остолбенел Витёк.

 — Да бери. Ну, ты прям битломан, я смотрю! А Цой по фигу?

 — Нет, класс вообще! Вот это журналы! А у нас лишь «Смена» какая-то, на последней странице иногда мелькнёт что-нибудь про рок — и всё. Ты — богач, Джордж!

 — А то! На! Береги, не марай! И Цоя возьми. Только верни потом…

 В прихожей вдруг раздался скрип ключей. Жорик побледнел, быстро выдернул провод с иглами из розетки и спрятал вертак под кровать. Потом стремительно убрал разбросанные пластинки в тумбочку.

 — Георгий! – прозвучал из коридора грубый бас.

 — Блин, капец! Пахан! Всё, пихай пласты в сумку! Быстро! – прошептал Гоша.

 — Чья сумка у тебя тут?

 — Витёк!!! Быстро забери свой сумарь! Там – пузырь!!! – прохрипел Орлов.

 Витя, слегка робея, выбежал в коридор и – вовремя. Отец Гоши уже пытался расстегнуть на сумке Скворцова молнию.

 — Это моя сумка! Здравствуйте, дядя Андрей!

 — Ты?! Кто это — ты?!

 Орлов – старший удивлённо и недовольно обернулся и посмотрел на Скворцова.

 — Я – Витя Скворцов.

 — Витька, что ль? Санькин сын? Ну, не узнал я тебя, племяш, богатым будешь.

 Это был невысокий, крепкого телосложения, грубоватый мужчина. Его лицо, красное от давления, словно съехало по бокам на манер ёлочки: густые брови, косо склонённые глаза, чуть обвисшие щёки делали его вид ещё более мрачным и суровым, чем даже интонации его басовитого голоса.

 — Ну, здорово!

 Дядя Андрей сильно сжал холодной рукой ладонь Витьки.

 — Вырос вон! Как отец? Бухает?

 — Ну, не без этого. Но в основном работает.

 — Ага, ага. Правильно. Я к нему забегу как-нибудь на праздники. Передавай привет Шурке! А где мой Кусок?

 — Кто?

 — Кусок… этого самого… Жорка где?

 — Я тут! – появился из комнаты серьёзный и сонный Гоша.

 — Давно пришёл?

 — Минут пятнадцать как.

 — Не пьяный? А ну, дыхни!

 — Х — х — а!

 — Эт самое… Прибирайся быстро! Ко мне скоро мужики забегут. И мать будет ругаться. Грязно!

 — Сейчас.

 Орлов-старший прошёл в комнату, закашлял там прокуренными лёгкими.

 — Чего это он тебя Куском называет? – удивлённо и весело спросил Витёк.

 — Да сам он кусок. Этого самого…, — мрачно ответил Гоша.

 — Ну, до завтра!

 — Подожди. Я же тебе пластинку хотел дать. Погодь маленько…

 Гоша надел туфли, накинул куртку и спустился на один пролёт лестницы вниз, позвонил в дверь. Залаяла собака. Потом дверь открылась, показался усатый паренёк. Он отогнал визгливо лающую собаку, прикрыл дверь и поздоровался с Гошей и Витей за руку. Лицо его было непроницаемо.

 — Кофтун, дружбан, одолжи на недельку пласт «Пикника» послушать?

 Парень почесал спину, сонно засопел и исчез за дверью. Через минуту он уже протягивал пластинку «Родом ниоткуда».

 — Да не, Кофтун. «Иероглиф» найди? Очень надо.

 — Ну, надо так надо.

 Вскоре он вынес нужную пластинку и исчез, хлопнув дверью. Гоша сразу передал диск Витьке.

 — Давай, брат! Позвони! И включишь мне её. Вместе послушаем. Сможешь потихоньку, чтобы бабуся твоя не осерчала?

 — Потихоньку не выйдет, — вздохнул Виктор.

 — А ты попробуй. Ну, что тебе стоит? Она у тебя добрая ведь, только ворчит. Часов в девять? Я у бабки буду.

 — А где твоя бабка?

 — Да в соседнем дворе, вон, дом напротив.

 Друзья пожали друг другу руки, и Витька стал спускаться вниз по лестнице. Холодно и жёстко хлопнула дверь квартиры у него за спиной, на третьем этаже.

 Уже дома, наскоро переодевшись, Витька, даже не поужинав, притащил к себе в комнату огромную старинную радиолу «Эстония», ткнул клавишу, открыл полированную жёлтую крышку. Поставил на зелёную резину диска пластинку «Звёзды дискотек». Поднял смешную лапку с иглой, причём диск автоматически начал крутиться, а игла гулко отзываться на шорох пальцев, и поставил её на пластинку. Раздалось приятное поскрипывание.

 Грянуло бодрое вступление хора девушек, которые завывали под дискоритм. Сначала это вызвало раздражение и непонимание. То ли он вообще включил? Но вот оно! Послышались до боли знакомые голоса и мелодии. Куплет одной бодрой битловской песни сменялся совершенно гармонично припевом другой и так далее.

 Витёк прямо заслушался, глядя невидящим глазом на ослепительно зелёный глазок настройки радиолы или её шкалу со многочисленными названиями городов «Страсбург, Сталинабад, Калининград, Молотов, Кишинёв». Иногда среди уже знакомых песен раздавались совсем новые, неизвестные ещё, но не менее красивые «We can work it out, From me to you, Day Tripper, And your bird can sing». Очень хотелось найти где – нибудь и переписать эти недостающие в его коллекции песни.

 Дверь открылась, и в комнату вошла сестра Лариска.

 — Слушаешь? Что-то новенькое! Можно тоже послушать?

 — Конечно, садись, гостем будешь.

 Они стали слушать вместе, как и раньше, когда жили у бабы Маруси на квартире, рисовали картину на полу под музыку «Сержанта Пеппера» и «Группу крови». Лариса стала рассказывать что-то из сегодняшних новостей. Прочитала новый свой стих. Потом включили «По следам Бременских музыкантов». Это было переложение с мультфильма на пластинку. Голос молодого Олега Табакова рассказывал всё, что происходило на экране.

 — Слушай! Прямо шестидесятые годы. Биг-бит какой-то! – сказал восторженно Витё.

 — Ага! Похоже. Да это и были шестидесятые. Мультик-то тогда  и вышел, как пародия на новую музыку тех лет, — кивнула Лариса.

 Особенно Витьку понравилась серенада Трубадура, мелодия на привале и пародия на хард-рок «Баю-баюшки-баю». Вошла Наталья и тоже присоединилась к прослушиванию.

 — Я помню этот мультфильм, — заявила она, — Трубадур пел и играл серенаду, а стражник ронял слёзку. Там ещё мост взрывал Гениальный Сыщик, а он опять вставал на место.

 Витёк сразу же подобрал на гитаре «Луч солнца золотого» и пытался изображать вибрирующий басовитый голос Магомаева.

 Потом слушали «Ночь». Особенно Вите нравилась на этой пластинке заглавная песня, где играет слайд гитара. Музыка плывёт, струится и улетает ввысь. Звуки соло колки и чисты, словно яркий свет фонарей.

 — Это же улица Новошкольная ночью! – воскликнула Лара, — огни, огни, дома-пятиэтажки, трамвай запоздалый стучит колёсами, искрит дугой по проводу. Середина восьмидесятых, лето! И ты на это с какого-то балкона смотришь.

 — И куришь, — добавил Витёк, и сразу же ему вдруг жутко захотелось закурить. Он начал одеваться.

 — Ты куда? – спросила Лариса.

 — На улицу. Курить. Хочешь со мной, за компанию?

 — А пошли!

 Они вышли на крыльцо и были приятно шокированы. На улице хлопьями валил снег. Его уже много нападало с того времени, как Витя пришёл домой. Целые сугробы высились тут и там, покрывали деревья и заборы частного сектора. В тени дома снег лишь ощущался холодными прикосновениями к лицу, но при взгляде на свет уличного фонаря на улице Белинского было видно, как он стремительно и обильно сыпется чуть наискосок земле. Ветерок подхватывал снежинки и швырял их в вихре, осыпая зябкой волной руки и лицо. Пахло зимой.

 — Классно! – воскликнула Лариска, — значит скоро уже Новый год!

 — Теперь это надолго, — задумчиво промолвил Витёк, закуривая и выпуская терпкий дым в снежное небо, жёлтое от света фонарей.

 Они вернулись в дом и поставили пластинку Пикника «Иероглиф». Сразу же им понравилась таинственная и раздумчивая песня:

                Ночь шуршит над головой,

                Как вампира старый плащ,

                Мы проходим стороной –

                Эти игры не для нас…

 После припева заиграло соло и заунывно зашелестели сверчки.

 — Во! Как на море летом! – сказала Наталья.

 Потом они обсуждали – о чём песня «Иероглиф»:

 — Это про человека, как древний подвид, созданный кем-то очень давно, а имя его – стёршийся иероглиф, который уже никто и не вспомнит, — предположила Наташка.

 Про последнюю песню, очень лирическую и грустную, Наташа сказала:

 — Представляется такой великан. Он очень сильный, но намеренно не хочет никому приносить зла, и поэтому сидит тихо-тихо, головой качая; может видеть всё насквозь, но он лишь закрыл глаза свои, чтобы никого не смущать. И всё потому, что он влюблён. Влюблён безнадёжно, но светло.

 — Пиши статьи про Пикник! И вообще про музыку, — сказал Витёк.

 — А что? Возьму да и стану когда-нибудь журналистом.

 Зазвонил телефон, и тут только Витька вспомнил, что клятвенно обещал позвонить Гоше. Он ругнулся, побежал в коридор и схватил трубку.

 — Да, братан, всё не звонишь, не звонишь. Я думал, спишь уже давно. Как в песне у Пикника «Молчит телефон, и терпенью приходит конец»! Я сам позвонил, не гордый. Как там?

 — Слушаем Пикник как раз.

 — С девчонками?

 — Ну, да.

 — Рассказывай.

 — Что рассказывать?

 — Всё рассказывай. Как тебе вообще эта группа? Как пласт?

 — Ты знаешь, мне понравилось. Есть в них эта самая Божья искра.

Гоша довольно рассмеялся:

 — Я знал, знал. Раз ты – брат, то по-братановски тебе не могло не понравиться. Ведь ты – это часть меня.

 Витька стал делиться своими впечатлениями. Гоша тут  же очень-очень попросил сделать погромче «Пикник», чтобы послушать его по телефону. Мол, давно не слушал. Витёк согласился, притащил тяжёлую радиолу в коридор, подключил в розетку на кухню и проиграл всю пластинку Орлову целиком, изредка в паузах беря трубку и спрашивая: «Алло, ты слушаешь?». «Да, да, слушаю! Давай, братан, дальше!».

 Мимо прошла недовольная баба Катя и пробурчала:

 — Что это ещё за новости?! Хочешь, чтобы нам телефон отключили?

 — Ну, пожалуйста! Я ведь недолго и негромко.

 Когда пластинка кончилась, Орлов заявил:

 — Ох, Витёк! Вот спасибки! Как с родными повидался!

Потом они обсуждали завтрашнюю шарагу. Разговор затянулся ещё на полчаса.

 — Ложись спать, завтра не добудишься! – проворчала баба Катя, проходя мимо.

 Скворцов попрощался с Гошей, повесил трубку и пошёл спать. Он выключил свет, но решил поставить перед сном ещё какую-нибудь пластинку. Нашёл альбом «Вольному – воля» группы Чёрный Кофе с изображением на конверте дороги, упирающейся в восходящее солнце. Включил инструментал «Ностальгия».

 Это была пронзительная до боли пьеса на электрогитаре. Невероятная печаль о чём – то потерянном и забытом нахлынула на Виктора. Он привстал и стал смотреть в окно. Картина за окном тихо падающего снега, грустный зелёный фонарь, затерявшийся где – то между соседних домов прекрасно дополняла виртуозную игру музыкантов.

 Витьке вдруг очень захотелось научиться так же классно и вдохновенно играть на гитаре. И вообще, захотелось настоящую электрогитару. И группу. И выступать с ней на сцене. Он бухнулся на прохладную и мягкую подушку, набитую снами. Улыбнулся и крепко уснул под обнадёживающую песню той же группы «На последний поезд мы успеем всегда».

 На следующий день друзья-братья все уроки проболтали на всевозможные темы, благо, уроки сегодня все были сонные и мало к чему обязывающие. Физичка Злата Ильинична была вполне демократичная училка, и на всеобщую болтовню на уроке реагировала вяло и насмешливо. Иногда она постукивала по столу завитой, как вермишель, прозрачной указкой и называла фамилии:

 — Черногородов! Тише там! Косихина и Худякова! Я вас рассажу, кумушки. Орлов! Хватит болтать, язык не устал ещё?

 — Нет пока! – весело отзывался Гоша.

 Физичка, сделав замечание, равнодушно отворачивалась к доске, где в это время отвечал Сева Гаврилин. Это было забавное шоу. Сева отдувался, как паровоз, сопел и всё время оправдывался, что у него «память плохая». Приходилось выуживать из него каждое слово.

 Самое смешное в этом «шоу» было выражение необычайной тупости и негодования на лице Колобка. Но за этим со смехом наблюдали только первые два ряда. Остальные тихо бубнили меж собой. Было скучновато и сонно. Казалось, время на паре физики замерло, и солнце лениво ползло по партам и лицам, освещая танцующие пылинки.

 Витёк принёс, как и обещал, целый двойной тетрадный листок, исписанный английскими словами и выражениями с русской транскрипцией в скобках и переводом. Гоша пришёл в восторг и долго произносил слова вслух, посмеиваясь и потирая руки. Потом его разобрал интерес, и он начал показывать на окружающие предметы, людей, одежду и стены, спрашивая их название на новом для него языке. Витя терпеливо называл это на «инглиш», всё, что помнил ещё, конечно.

 — Уолл – стена, флор – пол, силин – потолок, деск – парта, плафон… забыл…

 — Ага, Витёк! Не всё ты, оказывается, знаешь! – радовался ревниво Жорик. Особенно ему понравилось слово «пипл» — «люди».

 — А-а! Факин пипл! Ха-ха! Человек толпы!

 — Человек – это «мен», — возразил Виктор.

 — Ты чего, братан? – нахмурился Гоша, — «Мэн» — это крутяк, челюсть вперёд, все дела. Вроде Шварценеггера или Сталлоне. А простой человек – это «пипл»! «Пипл», ха-ха!

 — Нет, вру, человек – это «Хьюмен», — поправился тут же Витя, чем вызвал безудержный смех у Орлова.

 — Ка-ак? «Х..ймен»? Это – да! Подходит!

 — «Хьюмен»! – поправил Витёк, но Гоша только отмахнулся.

 «Урок английского» постепенно превращался в прикол, и Витьку это надоело. Он хмуро отвернулся и углубился в рисование гитары — «стратокастера», не обращая внимания на Жорика, который резвился как ребёнок, извращая и склоняя новые для него слова, особенно несколько пошлых, которые на свою голову написал Витёк. Рисование успокаивало Скворцова. Орлов его раздражал.

 — Мастурбэйт зе брэйн! – продолжал басовито посмеиваться Гоша, — «дрочить мозги»! Ха-ха! Хоур! Потаскуха. Кант! Пусси! То самое у баб. Сак зе дик! Соси сочно. Хи-хе-ха! Витёк! Ты угораешь?! Ве’р факд! Нам – кабзда!

 — Орлов! У нас не урок английского! Что ещё за дела? – насмешливо посмотрела на него Злата Ильинична, машинально постучав по столу указкой, потом какая – то хитрая мысль мелькнула у неё в глазах:

 — А ну-ка, дружок! Кам хиа! Иди сюда! Иди, иди.

 — Куда? – опешил Жора.

 — К доске, Орлов, к доске.

 Всё «балдёжное» настроение Гоши мигом испарилось. Он поднялся во весь свой немалый рост, чуть подвинув при этом стол и с видом приговорённого поплёлся к кафедре. Там ему пришлось немного помучиться, вспоминая пройденные темы.

 Уже на перемене, когда они Гоша с Витей стояли за шарагой, чуть поодаль от других, и курили, Витёк вдруг, неизвестно почему, задал вопрос:

 — Слушай, Джордж, а какие ты книги читаешь?

 Сам Витька любил порой поваляться на диване с хорошей книжкой, и ему стало интересно, читает ли брат. Увидев у того вытянувшуюся физиономию, Витёк смутился и поправился:

 — Ну, вообще, там? Читаешь что – нибудь когда-нибудь?

 Гоша хотел ответить насмешливо и наставительно, что, мол, никакие книги он не читает, это всё для лохов, вот журналы про рок – это пожалуйста, но ревнивое чувство соперничества во всём вспыхнуло в Орлове с новой силой. Ишь, ты! Умник какой выискался! Профессор! Дурачком решил выставить?

 — Конечно, читаю, — гордо произнёс Жорик, затягиваясь сигаретой и осторожно, искоса посмотрев на Витьку, — все книги, какие надо, читаю. А что?

 — Да, просто. А какие у тебя любимые? Интересно же.

 — Ой, Витё-ёк… Ну, ты и… Это что, допрос? А у тебя какие любимые? Еслиф чо?

 Витёк оседлал свой любимый конёк и начал перечислять с горящими глазами авторов и названия любимых и часто читаемых им книг. В частности, назвал «Двенадцать стульев», «Золотой телёнок», «Мёртвые души» и «Мастер и Маргарита».

 — «Мастер и Маргарита»? Знакомое название, — призадумался Гоша, — про что это? А то везде только и распевают попсовики: «Мастер и Маргарита, жили в Москве былой», «Маргарита, окно открыто». О чём книга вообще? У нас на полке она стоит. Мать принесла с работы, говорит – дефицитная, популярная.

 — О! Там вообще – и комедия и трагедия. И сказка с былью. Мистика всякая. Долго рассказывать. Но Булгаков так пишет угарно, что в некоторых местах я просто от смеха катался.

 Это зацепило внимание Жорика, но он промолчал, и парни вернулись в шарагу, на урок химии. Там была лабораторная работа. На партах уже стояли в двух вариантах коробочки с химикалиями и трубочки. Надо было провести химическую реакцию, что-то куда-то добавить, с чем-то смешать, и тогда цвет в трубочке становился ярко-красным. Это у Виктора. В варианте Гоши цвет становился оранжевым. А потом нужно было всё это описать в формулах и схемах на листочке.

 Ученики оживились, хотя и были немного растеряны. У кого-то из отличников, например, у Лешего, получилось сразу, кому – то пришлось повозиться. Девчонки пищали и просили помощи у парней. Орлов кое-как справился со своим заданием (с помощью Бека) и теперь пытался помочь Настьке Кузнецовой и – по старой памяти – Петровой.

 Витёк сидел и тупо перебирал химикалии в пакетиках и трубочки в штативах. Уж в чём-чём, а в химии он силён не был. Витя попытался что-то куда-то добавить, но пошёл пар с угрожающим шипением, и руки у Вити совсем опустились.

 На помощь пришёл Гоша и начал «разбираться» в его вопросе. Но что – то у него никак не выходило, и подсказать было некому. Впереди сидела гордая Мухатова, а сзади – ничего не знающая Зубенко. И всё же Витька с самым усердным видом возился с трубочками и поглядывал в листок с заданием.

 Проходившая мимо химичка Людмила Даниловна взглянула на Скворцова иронически, вздохнула шумно и решила вмешаться, помочь, так сказать:

 — Ох, горюшко! Ну, что тебе тут не понятно? Вот, смотри! Что у нас было в этой колбе? Что?

 — Хлорид железа, — наугад брякнул Витёк. И попал.

 —  Так! А здесь что было? Смотри в текст! Ро…

 — Ро…

 — Ну? Роданид… аммония. Где это было? В какой колбе? Определяй же! Где индикатор? Опускай и смотри! Так что у нас здесь было?

 Витёк так смутился, что всё перепутал и со словами «это было, было» и с самым «пофигистическим» видом смешал все три раствора в одну чашку. Пошли пузыри, раствор окрасился в какой-то бурый цвет и зашипел. Аудитория грохнула хохотом.

 Позеленевшая от злости химичка хлопнула по столу кулаком, потом громко протопала к своему столу, открыла групповой журнал и влепила Скворцову жирный двояк. Потом она продемонстрировала всем эту двойку в журнале, щёлкая по ней крашенным ногтём.

 Одногруппники продолжали веселиться, а Гоша, тоже давясь смехом, попытался как – то оправдать брата, но только себе сделал хуже. Совсем взбеленившаяся химичка поставила и ему двойку, а также за компанию – Беку, который имел неосторожность подсказать.

 Уже на перемене, под всеобщий смех, главный клоун «Белый» кривлялся перед всеми, изображая Скворцова, как тот, пождав губы, сливает все растворы в одну чашку:

 — Людмилушка его спрашивает: «Что у тебя в этой колбе было? А в этой?». И Сверчок такой: «Это бы-ыло, бы-ыло!», и  — херак! Всё слил в одну! Химичка как хлопнет по столу! Ха-ха-ха!

 — Ну, Сверчок, молоток! Красава! Ты видел его физию? Челюсть вперёд, губу вперёд! Подколол химичку! Ха-ха! Эх, Сверчок, держись теперь! Заработал ты врага! – слышались Виктору возгласы со всех сторон.

 К удивлению Скворцова, его «залёт» почему-то понравился одногруппникам, и они теперь горячо похлопывали его по плечу. Наверное, потому, что никто ещё пока не осмеливался так нагло вести себя с самой строгой училкой в шараге.

 После уроков Гоша о чём – то поговорил с Женькой Моншем, тот настаивал провернуть некое срочное дельце, и они вместе куда – то ускакали, а скучный Витёк побрёл домой один.

 Вечером Скворцов опять сидел перед окном в тёмном зале, не отрываясь смотрел на далёкий фонарь, затерявшийся в сквере у соседнего здания поликлиники, и слушал пластинки. Снова звучала пронзительная гитарная пьеса «Ностальгия».

 Глядя на далёкий фонарь, Витёк впадал в транс и уносился в страну ярких музыкальных грёз, а на фоне зелёного фонарного света тихо падали большие снежинки, кружась и танцуя. Витя так и окрестил теперь этот фонарь – «Ностальгия». Потом Скворцов долго подбирал на гитаре эту мелодию, пока, наконец, что – то не начало получаться. Улыбнувшись довольно и зевнув, Виктор пошёл спать.

 На следующий день, 6 ноября, намечалась вечеринка, и все учащиеся группы «К-91» умудрились как следует принарядиться. Даже Витёк постарался, выудив из Гошиной сумки и напялив под джинсовку белую майку с надписью «Rock Hard» и с изображением электрогитары.

 Гоша был как всегда весел и бодр. Он тоже заметно приоделся в стиле Цоя: чёрная рубашка с закатанными рукавами, два металлических кольца на пальцах правой руки, клёпанный массивный ремень, чуть подкрученные материной плойкой колечки на пышной гриве. После рукопожатия Орлов заявил, что почти прочитал книгу «Мастер и Маргарита».

 — Витёк! Я сидел над ней до трёх часов ночи, не выспался ни хрена. Мать помешала дочитать, в кровать загнала, свет потушила. Но скажу тебе я, братик мой Витюша, что… это кла-асс! Я потрясён. У меня нет слов.

 — Рад за тебя, — искренне изумился Витя и снова пожал руку, протянутую Георгием.

 — Вот спасибо тебе, брат. Порадовал старика! Читать книги – это круто! – сказал Жорик.

 Потом они долго обсуждали понравившиеся моменты романа, посмеялись над проделками «гастролёров». Потом Гоша предложил:

 — Давай прозвища себе возьмём из романа?

 — Зачем? – удивился Витёк.

 — По приколу. Будем так друг друга называть теперь. Для конспирации. Например, ты будешь Мастер. А я… к примеру… ну… Афраний!

 — Какой Афраний? А, этот! Почему – Афраний?

 — Таинственная личность. Всё знает и обладает реальной властью. Я почти такой же. Или собираюсь быть таким.

 Витёк пожал плечами. Пусть будет Афраний. И вообще, ему польстило, что он теперь — Мастер. Не какой-нибудь поэт Бездомный.

 На паре Материаловедения, где изучались всевозможные проводники и их сопротивление, кристаллы радиодеталей, а так же изоляторы и прочее, Гоша вдруг шёпотом предложил:

 — Давай напишем свою книгу? Крутой боевик с элементами мистики!

 — Книгу? А что? Это идея! Давай! – согласился Витёк.

 Быстро нашлось название: «Ночной мститель». Почему ночной и кому он будет мстить, было пока не ясно, но название понравилось. От него веяло романтикой приключений. Фабулу книги обсудили сразу: главный герой в одиночку или с парой помощников сражается против местной мафии. Гоша щёлкнул пальцами – и понеслось.

 Решили писать каждый по пять страниц и после — передавать другому. Орлов начал первым, со всей страстью погрузившись в свою писанину под нудноватое бубнение училки. Он хмыкал, посмеивался, грыз ручку и снова писал. А Витя в это время со скукой конспектировал тему урока.

 И вот, наконец, Жорик передал Скворцову свою рукопись, с улыбкой прошептав:

 — Ништяк, брателло, сюжет закручивается.

 Витёк прочитал быстрые, с наклоном, размашистые каракули Орлова, немного поморщившись от некоторых грамматических ошибок и неправильных оборотов речи. То, что он прочитал, ему понравилось. Как же лихо и легко получается у этого Жорика!

 Герой по кличке Моро собирался предотвратить ночную поставку партии наркотиков в порту и серьёзно к этому готовился. Отрывок заканчивался на том моменте, когда Моро подъехал к причалу и увидел, что разгрузка контейнеровоза идёт полным ходом. Моро собирался уже выйти из машины, чтобы понаблюдать за бандитами из-за контейнеров, когда между лопаток ему вдруг ткнулось дуло пистолета со словами: «Сиди тихо, ментяра!».

 Скворцов немного подумал, ничего не надумал и ринулся вперёд навстречу приключениям. Вперёд, как говорится, а там – разберёмся! Он описал грандиозную драку, точнее – побоище. Главный герой ловко стрелял, укладывая наркодельцов одного за другим, отлично владел кунг-фу, вышибая челюсти и ломая конечности. Но количество бандитов, казалось, только всё больше увеличивалось.

 Когда Моро, наконец, ранили на лестнице, он, истекая кровью, попытался поднять оружие, чтобы достойно встретить поднимающихся по ступенькам гангстеров, но ему это никак не удавалось. И тут на помощь подоспел его помощник – Герман. «Держись, шеф! Сейчас мы им покажем!», — крикнул он. На этом эпизоде фантазия Вити иссякла, и он передал толстую серую тетрадь брату. И в этот самый момент прогремел звонок на перемену.

 Следующая пара, как это ни символично, была – Литература. Проходили «Героя нашего времени». Класснуха и литераторша Галина Алексеевна долго и вдохновенно рассказывала, а иногда и читала отрывки про Печорина и других героев повести Лермонтова, а на задней парте тем временем полным ходом продолжал писаться роман братьев.

 Герман посетил шефа в больнице и сообщил, что «всё о, кей», поставка сорвана, но в город прибывает наркобарон по имени Стив, который лично наслышан про Моро и намерен с ним расправиться за сорванную поставку. Моро ночью удрал из больницы, из которой его никак не отпускали, и как раз — в тот самый момент, когда туда проникли агенты Стива, чтобы убить борца с наркомафией. Герою приходится скрываться, так как его везде разыскивают люди Стива.

 И вот Моро заявляется к Стиву прямо в спальню через окно, когда тот спокойно почивает. Стив в панике. Он умоляет Моро его не убивать, предлагает огромные деньги, но Моро благородно отказывается и уже намеревается нажать на курок, когда предложение отчаянно цепляющегося за жизнь Стива рассказать о всех схемах поставок останавливает главного героя. Он берёт Стива в заложники и увозит к себе в загородный дом.

 Кто-то из сообщников Моро не выдержал пыток и проговорился о местонахождении загородного убежища. Сразу же туда направляется несколько машин с боевиками. Моро об этом не подозревает и спокойно выуживает из бедного Стива сведения о схемах поставки.

 Наконец Гоша сказал: «Фу-у! Хорош на сегодня!», оставил надпись: «Продолжение – на следующей неделе, приходите – будет ещё круче!» и закрыл тетрадь. Подмигнул Витьку.

 — Ништяк, брат! Это будет классный роман. Мы его обработаем как следует с помощью Лариски, твоей сеструхи, и опубликуем. Нам ещё и премию дадут! Га-га…

 — Ага, догонят и ещё дадут, — скептически заметил Витёк.

 — Ну, можно и ещё. В другом издательстве,  словно не заметив подвоха, промолвил Жорик, — а потом вообще сценарий напишем, и фильм по нему снимут. Боевичок крутой такой. Сейчас как раз мода начинается на такие фильмы. И тогда вообще разбогатеем!

 Гоша мечтательно закинул руки за голову, с хрустом потянулся. Потом хмыкнул и нагнулся к Витьку, шепнув:

 — Прикол. Видал, как она на нас оглядывается всё время и пялится?

 — Кто? — удивился Виктор.

 — Вон, белая. Овчина, которая.

 Витя посмотрел вперёд и столкнулся с внимательным любопытным взглядом Овчинниковой. Та покраснела слегка и отвернулась. Затем, немного погодя, снова посмотрела долгим взглядом.

 — А вдруг она влюбилась в кого-то из нас, эта дубина? Как думаешь? – предположил Гоша.

 — И в кого же?

 — В меня, конечно! Да ладно. Ты симпатичней. Может, и в тебя, — хихикнул Орлов и подмигнул Алёне, которая сидела в своём белом вязаном свитере на третьем ряду, лениво пожёвывала жвачку и поглядывала как-то особенно, кокетливо, с лёгким прищуром.

 Потом через Бека от неё пришла записка. Бек её, конечно же, развернул, прочитал, потом оглянулся на братьев с хитрой улыбкой и, взглянув прищуренными раскосыми глазами из-под мохнатых, как у Брежнева, бровей, сказал:

 — Взрывчатый! Тебе — послание! Хи-хи-хи! От дамы.

 — Дай сюда! Нельзя читать чужие записки, Бек. А то в лоб получишь.

 На клочке бумаги значилось «От Алёны О.».

 — Ну, Витёк, свершилось! Сейчас узнаем, к кому Овчина неравнодушна. Давай пари? Кто угадает, кому письмо, тому приз! Тот танцует с ней сегодня. Угадаешь, кому? Тебе или мне?

 Жорик пытливо уставился на Виктора, держа записку. Тот подумал секунду и выпалил:

 — Обоим!

 — Так не правильно. Но — прикольно!

 Гоша в нетерпении развернул клочок тетрадного листа и прочёл: «Привет, мальчишки! Это правда, что вы пишете роман? Просто я тоже пишу романы. Дадите почитать? Интересно. А я вам свой дам».

 Гоша сделал разочарованную гримасу.

 — Но как?! Как она узнала про роман? Что за фигня? – озадаченно выговорил Орлов.

 — Ничего удивительного, — с презрительной усмешкой ответил Витёк, — ты наверно раз тридцать вслух произнёс: «Роман, роман, напишем роман!». Твой басок издалека очень прекрасно слышно.

 — Блин! Вот дурак! Всю конспирацию нарушил. Извини, Витёк.

 — Ну и ладно, дадим ей почитать, что такого? Всё равно, кто – то же читать должен когда-нибудь! Для кого вообще пишем?

 — Ну, что ж, резонно. Давай.

 Гоша что-то нацарапал на обрывке тетрадного листа и передал его через Бека Ленке. Та оглянулась, внимательно поглядела на парней, пожёвывая свою резинку, и начала читать. Потом снова слегка покраснела, улыбнулась хитро и начала писать ответ. Он пришёл скоро.

 «Спасибо за комплимент. Творческой личностью меня ещё никто не называл. Согласна на творческий обмен».

 Вскоре парни переслали ей свою серую тетрадку, а взамен им «пришла по почте» розовая общая тетрадь с девичьими рисунками, котиками и сердечками. Тетрадь была объёмная, текста было много. Гоша быстро пробежал его глазами, пару раз чему – то усмехнулся и протянул тетрадь Вите.

 — На, братан. Прочтёшь первым, потом уже я. Там что-то про любовь. Я, честно говоря, такое не очень… Мне больше интересно, что скажет Алёнка про наш с тобой «блокбастер»!

 Витёк, как порядочный человек, начал старательно читать, не пропуская ни страницы. Роман назывался «Очаровательная ведьма». Героиня повествования, некая Марта, юная девушка со странностями, обладала способностями к колдовству и использовала свои таланты в основном для охмурения мужского пола.

 Витёк даже смутился немного и невольно возбудился от сцены, где эта Марта разделась донага, распустила волосы и начала себя разглядывать в зеркало, подробно описывая своё восхищение арбузными грудями, атласными бёдрами, бритым холмиком и… и так далее. «Как же я люблю себя!», — восклицала бесстыжая Марта, потом сама себе давала характеристику что она «не детка, не шлюха, не человек, а нечто такое, чему объяснения нет», но она любит себя!

 Следующие главы были тоже довольно откровенными и немного наивными. У распутной Марты было интимное свидание с неким князем Разиным. Потом, в другой главе, она встречалась уже с графом Шатуновым.

 «Марта накинула на себя тонкую шаль и зажгла свечи в канделябрах. «Сегодня я был особенно нежен к тебе, баронесса», — промолвил граф Шатунов, не покидая своего просторного мягкого ложа».

 Витёк содрогнулся. Похоже, Алёна была ярой фанаткой «мальчуковой» поп-группы «Ласковый май» и теперь описывала свои эротические фантазии с участниками этого коллектива в столь неординарном дворянском амплуа. Скворцов передёрнул плечами и засунул тетрадь в свою сумку. Он не знал наверняка, будет ли читать дальше, но из вежливости взял почитать «до понедельника», поскольку Алёна тоже взяла их рукопись домой.

 И вот, наконец, настал «вечер танцев». За окнами уже темнело. Парни и девушки из группы «К-91», а также несколько парней из группы «Наладчиков электрооборудования» во главе с Женькой Моншевским собрались в кабинете литературы на третьем этаже учебного корпуса. Кто-то из девчонок принёс магнитофон, включили «Доктора Албана», сдвинули столы к дальней стене, а на двух из них в углу расставили тарелки с угощениями и напитками.

 Здесь были трубочки с кремом, конфеты «Вечер», пирожные «Корзинка», несколько бутылок газированных напитков. Кузнецова и Церр контролировали у стола, чтобы угощения сразу не расхватали, и распределяли «всем поровну». За неформальной вечеринкой осталась «приглядеть за порядком» классная руководительница Галина Алексеевна.

 Гоша Орлов не мог так просто прийти на вечеринку. Он позвал Витьку покурить за красную будку. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никого пока нет, Гоша достал бутылку «Агдама» из-за пазухи и приказал:

 — Делай! Прямо из горла, по три «напаса».

 — Да ты чего, сдурел?! – возмутился было Витёк, — нас же спалят! Там же класснуха!

 — Ничего, — беспечно ухмыльнулся Орлов, — у меня есть мускатный орех. Закусим – запах перебьём. Мой пахан так всегда перед работой делает после выходных – и никто его до сих пор не уволил. А там строго. Давай, брат!

 — Блин, «палево», — передёрнул плечами Витя, — может, потом? После «вечера»?

 — Да как ты не поймёшь, Витёк, что не могу я на трезвую голову переносить эту «попсу»! Делай!

 Скворцов вздохнул и сделал несколько глотков. Поморщился, передал Жорику. Тот не заставил себя ждать, отмерил пальцем на бутылке «норму» и в несколько глотков выдул половину. Протянул Витьке.

 — Допивай! Да быстрее давай, а то самое интересное пропустим.

 Виктор нехотя приступил к «допиванию». Отхлебнул, остановился. Его затошнило.

 — Ну? Ты чего?! Давай, за Цоя! Теперь за Кинчева! Так, теперь… за «Битлз»! Ты же уважаешь битлов? Вперёд!

 Витя кое – как выпил ещё несколько глотков и отдал бутылку Орлову:

 — На! Допивай. Не лезет.

 Гоша мигом осушил остаток и выкинул бутылку в кусты. Она глухо покатилась в овраг с сухой травой и талым снегом.

 — А вот теперь — порядок! Не спеши, покурим. Пусть провалится.

 Они закурили, присев на корточки. Где-то в частных дворах лаяли собаки, позвякивал далёкий трамвай, тихо гудели машины. В голове у Скворцова начало слегка шуметь. Стало всё безразлично и даже немного весело. Захотелось интересных дел и общения.

 Парни двинулись обратно. В полутёмном коридоре было гулко. Свет горел только в учебном корпусе. На лестнице Витёк поскользнулся и чуть не грохнулся. Его слегка пошатывало. В горле копилась тошнота, по рукам и ногам разливалось тепло.

 — Тихо ты! Не свались! Ты что, опьянел? – насторожился Георгий.

 — Нет, нет, всё нормально. Пошли, — успокоил Витёк. Он уже пришёл в «состояние». Не пьяное и не трезвое. Во всяком случае — его не шатало. Наоборот, он взбодрился.

 В кабинете литературы было оживлённо и весело. Басовито галдели парни, хихикали девчонки. Магнитофон вещал навязчивый реп, в котором порой слышались почти русские слова: «Стоп, холодильник, стоп, морозильник, стоп, будильник, стоп, рубильник. Итс май лайф!».

 — Гоня, Сверчок, вы где ходите?! – возмущённо воскликнул Черномор, — почему от коллектива отрываетесь?! В рыло обоим дам! А, ну – ка, присоединяйтесь!

 Все уже расселись у сдвинутых столов, держа в руках бокалы с напитками и трубочки. Отмечали дни рождения «именинников».

 — Кто из вас осенью родился? Говорите быстро! – спросила нетерпеливо Настька Кузнецова.

 Гоша немного подумал, наморщив лоб, потом выдал:

 — Ну, у меня – четвёртого октября. А что?

 — О! Тогда садись во главу стола!

 Гоша, довольный и раскрасневшийся, уселся рядом со Слоном, Косихиной, Гойкой и Васильевым. Ему налили «Колы». Отрезали торт.

 — С Днём рож-день-я! С Днём рож-день-я! У-у! – закричали все хором.

 — Уши им надрать? – предложил Черногородов, — традиция!

 — Не надо, Макс, — засмеялась Анька Церр, — ты им уши поотрываешь.

 — Это я могу! – гордо ухмыльнулся детинушка и добавил:

 — А вообще, некоторым надо бы.

 Класснуха предложила именинникам сказать по очереди речь. Косихина только захихикала, Васильев смущённо отказался. Гойка, подняв бокал, воскликнул как Шариков из фильма:

 — Ну! Чтобы все!

 — Ребята, давайте поактивнее! – недовольно воскликнула Галинушка, — а то на уроках все болтают без умолку, а тут – только сидят и думают в поисках потерянного дара речи.

 Гоша, будучи в ударе, поднялся во весь свой немалый рост, улыбнулся хитро, самодовольно, и двинул речь:

 — Друзья мои! Братья по оружию! Восхвалим же славные дни нашей учёбы, ибо потом будем лишь с тоской вспоминать, как это было всё круто! Самое главное – не терять человеческого облика и душевного равновесия, ибо… ибо…

 — Короче, Склихосовский! – проворчал насмешливо Гойка.

 — Короче – с Днём рождения! – докончил свой тост Орлов, выпил бокал под аплодисменты и улюлюканья, потом гордо сел на место.

 После торжественной трапезы все выстроились фотаться на память. Поставили лавку, и на неё взгромоздились Савичев, Рустик Джеки Чан, Слон, Гойка, Леший, Попов, Бек и Васёчек. Под ними вторым рядом встали Богдан, Витёк, Белый, Женька Монш, Кукарача, Галинушка, Черномор, которого под ручку взяла Косихина с томным взглядом, Зубенко, Худякова, Мухатова, Овчинникова, Мейер Валя, Дегтярёва Ульяна и Ваня.

 Внизу примостился Гоша с отстранённым взглядом, Кузя, Церр, Петрова и их подружки с других групп. Витёк решил сделать презрительно – насмешливую гримасу и в результате получился с весьма дурацкой физиономией. Впрочем, у многих на этом фото были забавные и смешные лица. Бек вообще сделал выпученные глаза, а у Кукарачи сияла глупая усмешечка до ушей.

 Потом устроили танцы. Включили кассету со сборником советской попсы и начали отплясывать, вскидывая руки к потолку. Лихо зажигали группа «Кар – мэн» с песней «Это Сан Франциско», потом был хит Жени Белоусова «Девчонка Девчоночка, тёмные ночи». Распевали дуэтом Николаев и Королёва песню про «Дельфина и Русалку». «А-студио» выдало творение про «Стоп, ночь, подожди, не уходи». Таня Овсиенко жаловалась на то, что она «красивая девчонка, а счастья нет».

 Наконец, настало время для «белого танца». Заиграл медляк группы «Мальчишник» — «Ночь». Парни – реперы быстрым речитативом вещали что – то про распутную девушку, а та нежным голоском тянула грустную мелодию про то, как «ночь умывается слезами в непроглядной вышине».

 Народ не спеша стал разбиваться на пары. Девушки приглашали парней на танец. И вот уже парочки топчутся в обнимку тут и там, стараясь не глядеть друг – другу в глаза. Черномор прижимал к себе Олю Косихину, явно намереваясь с ней «закрутить», на что по её виду она была явно не против. Монш покачивался в танце с Кузей, а Гоша уже сам успел пригласить Ёлку.

 Витёк, пребывающей в эйфории от выпитого, совсем осмелел и, решив, что надо ковать железо, пока горячо, подошёл к Вальке Мейер, скромно присевшей на подоконнике, и потянул её за руку. Она зарделась, смущённо улыбаясь, и нехотя приняла приглашение.

 Они неспешно топтались под тоскливо — тянущуюся мелодию и некоторое время молчали, боясь прижаться ближе друг к другу. Потом Витёк, которого явно «несло» в этот вечер, начал разговор. О чём он тогда болтал, о чём спрашивал – потом он помнил смутно. Но разговор был про то, будут ли они работать по профессии, которую избрали.

 Валя, смущаясь, заверила, что если не выйдет замуж ещё до конца обучения, то вполне возможно станет киповцем. Витя удивился и спросил, что, мол, неужели у неё уже есть кандидатура, и девушка туманно намекнула, что пока в поиске. В душе Скворцова затеплилась надежда, что именно он займёт вакантное место в её сердце.

 Песня кончилась, и люди засвистели и потребовали повторить. Аня Церр, улыбаясь лукаво, отмотала плёнку назад, и снова запищала певичка про ночь, которая «умывается слезами». Витя продолжал танцевать с Валькой, не отпуская её, и вдруг предложил:

 — Давай я тебя провожу сегодня вечером до дома? А?

 — Ну, это совершенно не обязательно, — нахмурилась Мейер.

 — Ты мне нравишься, и я беспокоюсь о твоей безопасности, — заявил нахально Витёк.

 — Ну… проводи, если хочешь. Только я тебе ничего не обещаю.

 — Отлично! Не убегай без меня.

 Они разъединились, и каждый направился в свою сторону. Витёк был окрылён надеждой, как зелёный пацан. Он не знал, как будут там дальше развиваться события, но чувствовал в себе достаточно смелости и решимости продолжать наступление «по всем фронтам».

 Танцующих немного поубавилось. Парни сгрудились у окна и горячо обсуждали хоккейный матч нового сезона. Девушки расселись за стол и, громко смеясь, стали делиться свежими новостями, понятными только им. Гоша без умолку болтал с Алёнкой, и что – то вроде ревности зашевелилось в душе поддатого Витьки. Ёлка ему тоже нравилась, и он не пытался думать, почему, и кто же из двух девушек ему нравится больше.

 Галинушка поглядела на часы и засобиралась домой:

 — Ой, меня же дети дома голодные ждут! Я пошла! Лёня и Максим! Смотрите тут за всем, чтобы никто не хулиганил. Да долго не засиживайтесь.

 — До свидания, Галина Алексеевна! – проводили её учащиеся льстивыми голосками.

 Как только дверь за спиной литераторши закрылась, обстановка сразу начала меняться в сторону анархии. Гойка запер дверь на ключ, девки радостно запищали. Кто-то включил группу «На-На», и снова начались пляски. Окно открыли и начали дружно в него курить.  Кузя бегала по партам и хохотала. Парни во главе с Максом начали в уголке разливать водочку.

 В этом хаосе трудно было уследить за событиями. Через некоторое время градус веселия повысился. Некоторые девчонки присоединились к распитию спиртного.  Затем под разудалый хит — «Песни до темна-на-на, и бокал вина-на-на» — Косихина, Зубенко и Худякова начали танцевать на столе, размахивая ляжками, бесстыдно расстегнув блузки и оголив свои топики. Их танец сопровождался одобрительным свистом парней.

 Петрова закрылась в подсобке с Моншем и не выходила оттуда минут двадцать. Это событие привело Настьку Кузнецову в ярость и полное расстройство. Она стучалась к ним в дверь, угрожала, ругалась, потом носилась туда-сюда, размазывая слёзы и повторяя одно лишь слово: «сука».

 Наконец, дверь в подсобку открылась, вышел Женька, хитро ухмыляющийся и смотрящий в сторону, и Петруха, которая была подавлена, сморкалась в платок и повторяла всё время:

 — Мы просто разговаривали.

 Кузя вцепилась ей в волосы, произошла вздорная потасовка, которую быстро разняли, и Петрова сразу же убежала домой. Кузя долго и горько рыдала в углу, но на неё никто уже особого внимания не обращал. Монш попытался её обнять, успокоить, но она его послала на три буквы, тот фыркнул и пошёл к парням.

 Вскоре водку допили, разговоры доразговаривали, а магнитофон зажевал плёнку, причём так, что её никак не могли вытащить из валика. Аня Церр ругалась непечатными словами и всхлипывала, складывая свой драгоценный магнитофон в сумку. Леший вызвался починить её технику и проводить до дома. Аня не возражала и немного успокоилась.

 Вечеринка рассыпалась. Люди расходились, убирали столы. Васильев и Бек были командированы в столовую с тарелками и вазами, которая ещё не успела закрыться. Там готовили на завтра и мыли посуду. Мухатова, Мейер и Овчинникова взялись подметать и убирать мусор, оставшийся от праздника.

 Гоша, Витёк, Гойка и Слон оказались на улице. Они закурили, ожидая кого – то. Гойка со Слоном ждали Монша, чтобы, как договаривались ранее, пойти к нему с ночевой и продолжить «возлияние». Витёк дожидался Валю. Гоша стоял за компанию.

 Голова у Витька уже гудела от выпитого накануне и уже испаряющегося, а также от громкой музыки, которую заменила вдруг звенящая тишина улицы.

 Вышел на крыльцо Макс Черномор, оглядел компанию, скривился презрительно:

 — Кого ждём? Почему домой не топаем?

 — Макс, с нами пойдёшь?

 — Куда? – насторожился Черногородов, — опять затеваете какую-нибудь пакость, мерзавцы?

 — Почему пакость? – надулся Гойка, — мы к Джону идём бухать. У него есть пара пузырей.

 — Ночью надо спать, олухи, а не бухать.

 — Не хочешь, как хочешь. А то – приходи. Мы до утра там будем.

 Макс попрощался за руку с пацанами и ушёл бодрым шагом в ночь.

 — Ну, а вы? Сверчок? Гоня? – спросил братьев Слон, — с нами идёте?

 — Не, парни, мне надо девушку проводить, — сказал Гоша.

 — И мне, — добавил Витёк.

 Гойка и Слон расхохотались. Потом взяв обещание с братьев, что они к ним придут попозже, дождались Женьку, который посмеялся над Гошей с Витьком про «сезон спаривания», и растворились с ним в ночи.

 И вот на крыльце показались Алёна, Валя и Акерке. Разглядев в полутьме ожидающих их Гошу и Витю, девушки отреагировали каждая по – своему: Алёна хитро улыбнулась, Валя выпучила глаза и напряглась, а на постоянно непроницаемом и надменном лице Мухатовой вдруг появилось любопытство.

 — Кого ждём, мальчишки? – весело спросила Ёлка.

 — Вас, — ответил Гоша посмеиваясь, — мы вас проводим.

 — Ну-у, пойдёмте. Домой уже пора, однако.

 Образовавшаяся компания нестройным шагом двинулась к трамвайной остановке, со смехом обсуждая события весёлого вечера. Говорили в – основном Гоша и Алёнка. Мухатова молчала, лишь иронично пошевеливая бровями, Валя хмурилась. Сразу подошёл трамвай, ребята загрузились в него и расселись по местам: девушки — отдельно, парни – отдельно.

 Акерке сошла через две остановки и пошла на автобус. Потом слезли Гоша и Ёлка, помахав руками на прощанье. Витёк и Валя проехали ещё три остановки. Мейер направилась к выходу, Витёк – за ней. Он чувствовал себя неловко, словно бы навязался.

 Район, который жители называли между собой «Электротовары» по одноимённому магазину, находящемуся здесь, высился над сплошным частным сектором несколькими многоэтажными домами. Было холодно. Ветер задувал в лицо капли дождя. Валя и Витёк прошли по тропинке во двор и направились к девятиэтажке.

 Разговаривать было не о чём. Но надо было хоть о чём – то поговорить, хотя бы для приличия, и Скворцов начал рассказывать про то, что собирает кассеты с различной самой известной поп и рок музыкой. На некоторое время разговор их увлёк. Валя в свою очередь поведала, что папа недавно купил ей магнитофон, и она совсем не знает, какую ей музыку слушать.

 — А ты мог бы мне достать кассету Жана Мишеля Жарре? Мой брат слушает, но кассету не даёт. А мне очень нравится.

 Витя не знал ещё такого исполнителя, но обещал разыскать его записи. Наконец, они подошли к подъезду. К ним из темноты вышёл высокий мужчина, выгуливающий овчарку. Он строго посмотрел на Виктора, потом на Валю и сказал безапеляционным тоном:

 — Почему так поздно?! Быстро домой иди. Потом поговорим.

 — Хорошо, папа, — ответила Валя.

 Мужик скрылся в подъезде, хлопнув дверью, а девушка обернулась к Вите и вдруг выдала то, чего он никак не ожидал:

 — Ты знаешь, ты лучше не ходи за мной и не провожай. Не надо.

 — Но ты мне нравишься, и я хочу с тобой дружить, — растерянно произнёс Витёк.

 — Но ты мне не нравишься, понимаешь? И никогда не понравишься. Зря это всё. И папа будет ругаться. Так что… пока!

 Она взмахнула рукой и как-то так насмешливо посмотрела на Виктора, что тому стало вдруг невыносимо обидно. Он хотел что-то возразить, но подъездная дверь уже захлопнулась. Витёк остался один на холоде в чужом районе в поздний час. Надо было возвращаться обратно, и он направился к трамвайной остановке.

 Было уже довольно поздно. Автобусы наверняка не ходили. Но трамваи должны были ещё курсировать какое-то время. С этой надеждой Витёк, вжав голову в плечи от холода и кутаясь в поднятый воротник кожаной куртки, шёл быстрым шагом через двор, слыша возле соседнего дома смех местных парней, не предвещающий ничего хорошего.

 Виктор без приключений прошёл через огромный двор и оказался на трамвайной остановке. Здесь стояло уже несколько таких же припозднившихся в ожидании последнего трамвая. Улицы почти опустели. Машин становилось всё меньше, погода – всё холоднее. Порывы ветра рвали жестяную табличку с названием остановки, носили по асфальту пакеты и всякий мусор.

 Ожидание затягивалось. Две женщины начинали уже нервничать, поглядывая на часы. Пожилой дядька с иронией сказал:

 — Похоже, что уже не придёт трамвай. Пешком надо идти.

 — Да будет ещё, должен быть, надо только подождать, — оптимистично возразили ему женщины. Мужик неопределённо повёл плечами и закурил.

 К остановке подошли двое парней, глухо переговаривающихся между собой. Они о чём-то спорили, перепирались, потом замолчали и воззрились на тех, кто стоял на остановке. Потом докопались до Виктора:

 — Слышь, браток, помочь бы надо!

 — Чего помочь? – недовольно обернулся Скворцов.

 — Да там девчонку надо одну позвать из дома.

 — Ну и зовите. Я причём?

 — Там отец её, злой вообще, меня терпеть не может. Поможешь, а?

 Витёк сначала подумал, почему бы и не помочь, но взглянув на мрачную неприятную физиономию парняги в кепке и его ухмыляющегося в сторонке приятеля, решил, что это какая-то подстава и она не предвещает ничего хорошего.

 — Нет, — мотнул решительно головой Витя.

 — А чё? Ну, пойдём, чё ты, как чмо? Здесь недалеко. Вон в том доме.

 — Мне некогда. Домой пора. Попросите вон их хотя бы, почему я обязательно?

 Витёк кивнул на ватагу подошедших к остановке парней и девчонок.

 — А чё ты киваешь на других, а, браток, ты что, стрелочник?

 — Нет, и всё.

 Парни переглянулись между собой, о чём-то посовещались тихо, потом опять подошли к Витьку.

 — Ну, пойдём! Недолго там. Айда!

 — Нет.

 Незнакомцы схватили Витьку с двух сторон за рукава куртки и начали уже грубо тянуть и подталкивать Скворцова в сторону тёмного двора.

 — Мозга не скреби! Айда! Чё ты, зассал?! Не оись, там недолго. Позовёшь – и всё.

 — Э! Чего хотели от него? – вдруг раздался знакомый голос рядом, от которого двое тёмных личностей заметно вздрогнули и обернулись. По тротуару к остановке трамвая быстрым шагом приближался Гоша Орлов. Витёк облегчённо вздохнул и обрадовался.

 — А тебе чё — то надо, что ли? Иди своей дорогой, керя!

 — Того и надо, что это – братан мой. Чё?! Какие проблемы?!

 Орлов обеими руками начал толкать того, что повыше. Тот попятился:

 — Всё! Всё! Руки убери! Ты чего?!

 — Ну, и вали отсюда! Или «пельмени» хочешь?! Ну, хочешь?!

 — Не, не, ошибочка вышла, брателло!

 Двое «типуганов» отошли в тень деревьев и остановились там, закурили, продолжая наблюдать за Гошей и Витьком.

 — Ты как здесь оказался? – обрадовано спросил Виктор, машинально пожимая руку Жорику.

 — Так и оказался. Потому что знал: тебя, братишка, одного оставить в таком районе никак нельзя.

 — Спасибо.

 — Держи сигарету. Покурим.

 Они закурили, поглядывая на отошедшую в полутьму нечистую пару.

 — Чего хотели от тебя? – спросил Орлов, сквозь ноздри пуская дым в сторону неонового фонаря, сияющего над проспектом.

 — Какую – то девчонку просили позвать, мол, отец её не пускает с ними.

 — Ясно. Зазывали, козлы. И ты хотел пойти?

 — Нет.

 — Молоток. Знаешь, что бы они там с тобой сделали?

 — Ограбили бы? У меня и денег-то нет. Все у тебя!

 — Запинали бы как банку. Толпой затоптали бы.

 — Зачем?!

 — Эх — х, Витёк…

 Обитатели трамвайной остановки уже посовещались и двинулись, чтобы идти пешком.

 — Пошли, братан! За компанию с ними. Что нам здесь – ночевать, что ли?

 Они отправились пешком вдоль проспекта вслед ушедших вперёд компании молодёжи и двух женщин с мужиком. Гоша, мрачно покуривая, начал наставительным тоном внушать:

 — Запомни, брат. Если когда-нибудь так же будешь идти по ночи, иди и не оглядывайся. Старайся держаться людей. Если увидишь такую вот толпу где-нибудь на грёбаной лавочке, и если тебя подзовут – не подходи ни в коем случае. Иди дальше, будто не услышал. Станут догонять – беги со всех ног! И не вздумай сворачивать во дворы. Беги туда, где много людей. Понял, нет?!

 — Понял, Джордж.

 — Ну, так-то лучше. Первый приём Джиу Джитсу – знаешь, какой?

 — Какой?

 — Бегство!

 — Ха-ха-ха!

 — Вот тебе и «ха-ха-ха»! Нет, кроме шуток. Это правда. Такой приём. Правда, там есть нюансы. Все ведь бегут на разном расстоянии. И первого же, кто тебя почти догнал – оборачиваешься и вырубаешь! Потом второй подоспеет – и его! Третий уже сам убежит. Подумает, что какой – то боец крутой.

 Они помолчали, шлёпая кроссовками по мокрому тротуару. Потом Жорик снова, как ни в чём не бывало, заулыбался своей лучезарной ухмылкой и подмигнул:

 — Как там у вас с Валькой? Всё путём?

 — Нет. Отшила. Говорит, не нравлюсь ей и никогда не понравлюсь, —  ответил Витька, помрачнев.

 — Хм. Да. Печалька. Но не расстраивайся. На наш век баб хватит, хе – хе! Я, кстати, Ленку Овчину проводил. До дома самого. Она меня даже на чай зазывала, мол, проводил, неудобно, надо угостить.

 — Намёк?

 — Да просто! Угостить. Какой там намёк… Но у меня вот тут вот – не спокойно. Свербит – и всё! – сказал Гоша, похлопав себя кулаком по груди, — брата бросил! Одного! В чужовском районе. Я извинился и поскакал сюда. И вот, как видишь, не ошибся. Опять ты, Витёк, в дерьмо попал. Ну, ничего, всё же путём? Так что – живём дальше и радуемся! Ха – ха!

 — Значит, будешь теперь с ней дружить? – подвёл итог Витёк.

 Гоша поморщился.

 — Ну, как тебе сказать? Да, дружить, просто дружить. Она, кстати, знаешь, что сказала?

 — Что?

 — Я ей короче, намекнул так, ненавязчиво, что, мол, сюси – муси, ты мне понравилась, а она мне выдала: «Мне Витёк больше нравится». Ты понял? Ха – ха! Так что – лови момент!

 — Что, правда, так и сказала? – удивился Скворцов. Ёлка ему тоже нравилась, но казалась какой – то слишком крутой. Виктор считал, что такие предпочитают дружить только с парнями типа Макса Черногородова или Вани. Но ему было приятно узнать такую новость.

 — И что она про меня сказала? Ну, правда, сказал же что – то? Почему именно я?

 — Да хрен его знает, брат. Типа вы давно знакомы. А я – бабник!

 — Так и сказала?

 — Но! Прикинь?

  Они расхохотались так, что на них обернулись впереди идущие.

 — Так что лови момент, братэлло – о.

 У перекрёстка братья остановились в раздумье.

 — Куда идём? – спросил Гоша.

 — Так домой же!

 — Домо – ой?! Ты шутишь?! В такую ночь! Перед праздником!

 — А куда?

 — Пошли к пацанам, к Гойке со Слоном. Бухать. Они же приглашали. Да и что – то у меня уже испаряется помаленьку топливо. Надо бы подзаправиться.

 — Так и алкоголиками стать недолго, — возразил Витёк.

 — Ты чего? Какими алкоголиками? Гуляй, пока молодой! Потом уже, в годах, дома будешь сидеть возле жены, подмышки её нюхать. А сейчас надо двигаться, чтобы было, что потом вспомнить дождливыми осенними вечерами в старости!

 — Мои меня потеряют. Уже, наверно, переживают.

 — Позвонишь. Там телефон есть. Пшли!

 Они свернули во дворы и двинулись быстрым шагом. Вскоре начался частный сектор: домишки, огороды, не асфальтированные улочки с колдобинами засохшей грязи, лай цепных собак. Улицы, знакомые только Гоше, быстро сменялись одна за другой.

 Свернув в переулок, парни остановились. Прямо на их пути стояла толпа местных гопников, человек двадцать, лица которых едва различались в свете тусклого жёлтого фонаря – лампочки.

 — Опа! Приехали, Витёк. Надо что – то делать.

 — Да, поди, пройдём мимо, и всё.

 — Нет, тут так не получится. Как в песне Цоя: «Хотел солдат пройти мимо, но это было не просто». Готовься к бою, братан.

 Гоша огляделся вокруг, потом подошёл к забору и ловко отодрал две доски с торчащими гвоздями. Одну дал Витьке.

 — Держи крепко, чтоб не выбили. Если окружат – прижимайся ко мне — спина к спине и держи оборону. Да матерись погромче. Не жалей словарного запаса. Есть шанс, что люди выйдут. Хотя – маленький он, однако. Но шанс. Пошли!

 Жорик уверенно двинулся вперёд, помахивая перед ногами той стороной, где торчали огромные ржавые гвозди. Витёк последовал его примеру, негромко запев:

 — «Мы — спина к спине у мачты против тысячи – вдвоём!».

 С Гошей ему было ничего не страшно. Он был готов на всё.

 — Это что? Песня такая? Откуда? – спросил сквозь зубы Гоша и сплюнул.

 — Песня. Из книги Джека Лондона.

 — Дашь почитать, если не замесят тут?

 — Обязательно.

 Толпа гопников в нерешительности расступилась. Гоша и Витёк прошли сквозь неё. Кто – то засмеялся, но осторожно.

 — Это что, на собак? – насмешливо спросил коренастый парень с бритой, в царапинах, головой.

 — А на кого придётся! – беззаботно, но с вызовом, откликнулся Орлов. Братья проследовали дальше на холодеющих ногах, слыша за спиной недовольное басовитое бурчание местных.

 — Кажись, пронесло, — промолвил тихо Гоша, — пошли быстрее.

 Ещё через несколько шагов им послышался пронзительный свист сзади. Их грубо окликнули.

 — Идём, идём, не оглядываемся, — сжав крепко зубы, процедил Жорик.

 — Э – э!!! Идите сюда оба! Я в рот в…у!!! – раздался окрик, не предвещающий ничего радужного.

 — Бежим! – скомандовал Орлов, и братья бросились вперёд, стараясь со всего размаха не упасть от быстрого бега. Позади им слышался приближающийся топот множества ног.

 — Налево! – продолжал командовать Гоша, и они свернули в новый, совсем узкий переулок. Здесь их встретила свора бродячих собак, которая отчаянно лаяла. Гоша и Витёк остановились. Преследователи тоже. Собаки остервенело лаяли, брызгая слюной.

 — Из двух зол выбирают меньшее, — изрёк, секунду подумав, Жорик и двинулся прямо на стаю. Скворцов — за ним.

 — Ори матом! Витёк! Бей их!

 Братья бросились на собак, нещадно вопя благим и не благим матом. Собаки рычали, забегали сзади и больно впивались в ноги. Посыпались удары палками. Послышалось скулящее повизгивание. Собаки отступили, продолжая злобно и трусливо лаять.

 — Иди, не беги! Смотри им в глаза! – командовал Орлов.

 Несколько раз стая снова пыталась броситься на парней, но вскоре отстала. Братья, чуть прихрамывая, вышли на улицу с трамвайными рельсами, освещённую оранжевыми фонарями. Она была пустынна.

 — С – сука! Меня пару раз хорошо так тяпнули за лодыжку! – воскликнул дрожащим от пережитого голосом Витёк.

 — Меня, что думаешь – нет? Главное – оторвались! – откликнулся нервно посмеивающийся Гоша.

 Вскоре они уже поднимались по гулкой лестнице незнакомого Вите подъезда. Гоша постучал условным сигналом: Ту – дум, ту – дум, ту – дум, трынь – трынь – трынь. Послышался топот тяжёлых ног, и дверь открыл Слон. Он недовольно щурился от света, как будто только что проснулся.

 — Гоня? Сверчок?! Вы где были, олени?! Мы вас ждали тут, ждали, всё почти выпили, а они являются!

 — Но, блин! – откликнулся из комнаты Гойка, — шляются где – то.

 Гоша, разуваясь, спросил:

 — Что, предки опять в гостях?

 — Но, блин. Им всё по х… Заходите!

 Братья снова перездоровались за руку с сидящим на диване длинным Гойкой, потом — и с приподнявшимся с матраса на полу Моншем, словно бы не виделись с ними накануне.

 — Мы спать легли уже, — пробурчал Джон, — гостей не ждём.

 Но всё же улыбнулся хитро, хлопнув рукопожатием Гоше по руке:

 — Брат!

 — Дай зелёнку или йод, Слон! – приказал Жорик, носясь по квартире, — и бинты найди. Да поживее! Мы тут с Витьком кровью истекаем.

 — Ну – ка, ну – ка, поподробнее! – оживился Монш и встал на ноги.

 Бинт и йод разыскали и сделали перевязку. Гоша шипел и матерился, а Витёк всё сносил молча. Он был доволен уже, что всё обошлось. Орлов между делом поведал про приключение на ночном «квартале», немного всё же приукрасив и добавив живописующих подробностей к несостоявшейся драке. Парни только хмыкали.

 — Звиздишь, наверно, Гоня. Покусали собаки – и всё, — недоверчиво проворчал Гойка со своим обычным презрительным выражением лица.

 — Не веришь – завтра поспрашивай у местных! – обиделся Гоша.

 — Ну, их, нах, я с ними не общаюсь больше, — скривился Гойка, и вопрос был исчерпан.

 Вскоре появилась водка в хрустальных стопках. Слон достал холодные котлеты.

 — Вам греть или так пожрёте? – спросил он недовольно.

 — Давай так! Я голодный, мля, — сказал Орлов.

 Включили красный магнитофон «Весна». Громко заиграла группа «Сектор газа»: «Очень странные дела, до чего жизнь довела, мне к любимой не пройти – могут встретить на пути местные! Стоять, ты откуда?!».

 — Твою мать, Гойка! – воскликнул Джон, — ночь – полночь. Соседи звиздеть не будут?

 — Пошли они нах, праздник же! – пробурчал Гойка, но всё же сделал потише.

 — Сверчок, поди, обкекался, когда нашенскую братву увидел? – насмешливо спросил Монш.

 — Ага, обкекался! Он там тоже штакетиной махал будь здоров! Двоим конкретно перее…ал.

 — Чё, правда, что – ли? Молоток, Витёк! Дай пять!

 Друзья выпили, закусили котлетами. Витёк разыскал телефон и позвонил домой. Трубку взяла баба Катя:

 — Витя?! Боже мой! Ты где это потерялся?! Мы тут изнервничались все! Ушёл и пропал! Лариска уже хотела в милицию звонить!

 — Баба Катя, извини. Я у родителей переночую.

 — Ты там сейчас, что – ли?! Дай — ка трубку Светлане!

 — Мама спит давно. Что мне её, будить?

 — Спит? Ну, ладно, пусть спит. Хорошо, что позвонил. Я распереживалась совсем.

 Баба Катя долго ещё изливала чувства, потом пожелала спокойной ночи и отключилась. Подошёл Гоша и тоже начал звонить матери.

 — Мам, я у бабы Зои… Ну, чего ты?.. Баба спит давно… Не мог раньше позвонить, что – то со связью было, АТС плохо работала… Телик смотрю, сейчас спать буду… Отцу не надо, не говори… Сама знаешь, что он сделает… Да, целую, мам, пока!

 — Какие нехорошие мальчики! Звиздят – аж дым изо рта идёт! – заметил насмешливо Джон.

 Водку допили, маг выключили и легли спать. Витёк и Гоша легли на матрасах на полу. Слон с Гойкой давно уже храпели, а Гоша с Женькой всё болтали и болтали. Витёк не мог уснуть, ворочался и сквозь дрёму слушал обрывки диалога братьев:

 — От армейки, брат, по любому надо будет отмазаться, — увещевал Джон.

 — Да плевать, я могу и отслужить, — отвечал сонно Гоша.

 — Дурак. Там сейчас полный песец. Дедовщина махровая. Зяму помнишь? Инвалидом через полгода приехал, все почки отбили вместе с мозгами. А он не слабый был пацан. Качался, тоже в армейку всё хотел. Савку вообще в закрытом ящике родокам прислали. Там сейчас боем мочат всех подряд. Ты как хочешь, братан, а я в шизиловке немного полежу. Артистизма хватит. Да и дурости тоже.

 — Потом ни на ствол, ни на тачку права не дадут, — ответил из – под подушки Жорик.

 — Да плевать. Сейчас всё можно купить, и права, и разрешение. Ты кем потом собираешься после шараги работать? Я, наверно, уйду. Ну, её, на хрен. Не втыкает меня эта электрика что-то.

 — А мы группу с Витьком замутим. Витёк классно на гитаре играет. И я тоже, — отозвался мечтательно Гоша.

 — Витёк? На гитаре? Ну, значит – будет играть в нашей шарагинской группе, — спокойно заметил Джон.

 — На фиг. Мы свою замутим. Будем бабки рубить.

 — Бабки? Рубить?! Не смеши мои тапочки, пацан. Кому на хрен нужна сейчас твоя музыка? Сейчас надо в Турцию за куртками двигать и здесь их загонять втридорога. Я, наверно, займусь.

 — Займись, — сказал, засыпая, Гоша, и вскоре действительно заснул, а Монш ещё долго ворочался и вздыхал, тихо матерясь.

Подписывайтесь на наши социальные сети: